Митьке тоже дракон не понравился. Некрасивый, мерзкий и – судя по желтым, сверкающим из-под кожистых век глазам – злой! И не жабу он отроку напоминал, и не тритона даже, а огромную, приготовившуюся для атаки змею, ядовитую гадину с острым, не знающим пощады жалом! – Тьфу ты, вот сволочина-то! Плюнув, подросток полез с дерева вниз, смотреть на дракона ему что-то расхотелось – не жаловал он ни тритонов, ни жаб, ни прочих гадов. А уж этот-то – всем гадам гад! Вот и впрямь: зачем он государю Великому нужен? – Антихрист, антихрист! – вдруг заблажил Дивейко-юродивый. Затряс реденькой бороденкою, прорвался сквозь оцепленье воинское к клетке да со всего размаху принялся колотить посохом по железным полосам. От столь неожиданного напора чудовище напряглось, шевельнуло хвостом и глуховато зарычало. – Ишь ты, напугалось, тварюга! – Так ее, так, Дивейко! – Ящерица, а рычит, словно пес! Один из воинов – десятник в зеленом, с желтою щегольской тесьмой тегиляе, придерживая рукой саблю, догнал важно едущего впереди на гнедом коне воеводу – дородного, с окладистой седой бородою, в высокой шапке и накинутой поверх бархатного кафтана собольей шубе, крытой сверкающей на солнце парчой. В шубе-то, конечно, жарковато было – так уж приходилось терпеть, важность и знатность свою показывая. Чтоб все видели: не какой-нибудь шпынь ненадобный – сам воевода едет! Чтоб уважали, чтоб боялись, завидовали! – Батюшка воевода, – в пояс поклонился десятник, – унять юродивого-то? – А пес с ним! – оглянувшись, воевода благостно махнул рукой. – Небось клетушку-то клюкой своей не пробьет. Хотя… можно и прогнать… Коровы-то зверюге готовы? – Готовы, батюшко… Позади ведут. – Я б прогнал все ж юрода, господине, – нагнал воеводу сумрачного вида воин в высоком шлеме и немецком черненом панцире поверх кафтана. «Онисим Рдеев, из детей боярских, служивый… царем для сопровожденья подарка присланный. Голь перекатная! Худородный! Еще и советовать смеет, пес! И кому? Боярину столбовому!!!» – Не трогать юрода, – спесиво, сквозь зубы, бросил воевода. – Ничего тому зверю не сделается. А Дивейко между тем совсем разошелся! Обозвав чудище богомерзким гадом, перевернул клюку да изо всех сил саданул меж прутьями клетки прямо дракону в глаз! Зверюга взвыла, издав столь громкий и жуткий вопль, что у многих посрывало шапки. Дернулась, ударила головой в прутья… Клетка задрожала, влекущие телегу быки – лошади-то, видно, боялись – испуганно замычали… А чудище ударило еще и еще… пока наконец – очень даже быстро! – не разорвало железные прутья и с жутким шипением не вырвалось на свободу! Встало на задние лапы во всей своей жуткой красе – само порождение дьявола, призрак ночных кошмаров! Зашипело так, что заложило уши, поводило недобро глазом и, наклонив ужасную голову, распахнуло пасть… Пахнуло словно из выгребной ямы! – Православныя-а-а! Спасайся кто может! – Господине воевода? Может, в стрелы его? Али из тюфяков да ручниц палити? – Я вам дам – палить, щучины! – поворотив коня, заругался боярин. – Подарок государев загубить вздумали? Головы на плечах жмут? А ну, живо мне изловить зверя сетью! Живо, я сказал! Шевелитеся! Изловить… Легко сказать! Началась паника, всяк метался кто куда, вопя от страху… А стрелять-то приказу не было! Чудовище клацнуло пастью и вдруг ухватило зубищами первого попавшегося стрельца, выпрямилось с колокольнею вровень… Звонарь не растерялся – грянул в набат, и звон тот дракону, видать, не пришелся по нраву. Зверюжина завертелась, шибанула хвостищем по разбегающимся в страхе людишкам и, приседая, тяжело – но быстро – поскакала прочь, переваливаясь на задних своих лапах, словно огромная, с подбитыми крылами птица. Схваченного воина чудовище не выпускало, так и тащило в пасти, так и тащило его, словно кошка – мышь, а потом, остановившись на миг, проглотило вместе с сапогами и саблею… И тотчас же ухватило другого бедолагу, зацепив хвостом бежавшего со всех ног Митьку. Парнишку швырнуло, ударило об забор – слава Богу, не насмерть, но больно – у-у-у… Заплакал Митька, за руку схватился… а богомерзкая тварища, с разбегу перемахнув стену, приседая, побежала к лесу… Придя домой, Митька заглянул в мастерскую: – Ой, дядько Зосима! Что было! Что было! Дракон на свободу вырвался, мне вот руку чуть не сломал… больно-о-о… С нехорошей ухмылкою шорник потянулся за вожжами: – Дракон, говоришь? Я вот тебе покажу дракона! Н-на! Н-на! Получай!!! – Ой, дядько Зосима-а-а! Больно-о-о-о! Сбежавшего богомерзкого ящера так и не словили, напрасно стрельцы да охочие люди шатались по окрестным лесам. Хитрое оказалось чудовище! В селах да деревнях не показывалось, однако по ночам подкрадывалось к пастбищам да безбожно жрало коров вместе с собаками и пастухами, не брезговало и кабанчиками, а девки долго еще боялись ходить в лес, до самого снега. К ноябрю, однако, грянули морозы, и вот тогда-то в непроходимой топи отыскали отправившиеся на охоту мужички сбежавший подарок. Издохший дракон громоздился промерзшей, присыпанной снегом глыбою, часть хвоста уже погрызли лисы, в приоткрытой пасти поселилась куница, а глаза давно выклевали вороны. В лесу так: всякий кого-нибудь ест, сегодня ты, а завтра – тебя. Против природы не попрешь, будь ты хоть драконом зубастым. К тому времени часть воинов и Рдеева Онисима, из детей боярских, за то, что не уследили за подарком, посадили по государеву указу на кол, с воеводой же неожиданно обошлись милостиво – велели три месяца волосьев не стричь да сослали в глушь, а потом, к лету ближе, великий князь смилостивился, вернул, вновь на город володеть поставил. На другой город, к Москве поближе… Но и там того воеводу еще долго за глаза Драконом нестриженым прозывали. А потом как-то и позабылось все, лишь Митька – мастер известный Дмитрий Иванов сын Зосимов – долго еще про дракона внукам своим рассказывал. Покуда не помер от старости. Сатако, молодой воин народа ненэй ненэць, взмахнув веслом, направил лодку к низкому, затянутому желтоватым туманом берегу. Так же сделали и другие, плывущие следом за Сатако парни, отправившиеся ныне за добычей к плоской, с серыми пологими дюнами, суше, омываемой с трех сторон морем и именуемой Я-Мал, что значит «Конец земли». Здесь, на Я-Мале, всегда было множество морского зверя: тюленей, моржей, котиков. Только промышлять добычу нужно было очень осторожно, ибо, кроме морских, водились на Я-Мале и звери иные – кошмарные создания, настоящие выходцы с полей Смерти! О них рассказывали старики и те, кто здесь побывал… кому повезло уцелеть… Сатако повезет! И всем, кто сейчас с ним, тоже. Обтянутые тюленьими шкурами челноки один за другим ткнулись носами в берег, воины, соскочив на песок, вытащили лодки на берег, прихватили с собой копья, луки и стрелы. Загрузка... ruslib.net Сейчас Иван с отцом Амвросием направлялись в восточный район города, что был отдан их отряду и немцам, как говорится, «на раздрай». С утра оба явились на совет к Ермаку Тимофеевичу, где присутствовали все атаманы с помощниками, там и подтвердили, что Кучум вместе с войском позорно бежал в степь, бросив на произвол судьбы свою столицу. Что ж, туда ему и дорога, нехристю, а столицу нужно прибрать к рукам – город богатый. Там же, на Совете, решали: не остановиться ли здесь, в Сибире, на зимовку, ведь на дворе-то стояла глубокая осень, хоть, по здешним приметам, и теплая, да по утрам уже были заморозки, неделя-другая – и реки покроются льдом. Спорили до хрипоты. Иван Кольцо призывал идти дальше, покуда совсем реки не встанут, Матвей Мешеряк хотел уйти зимовать в Чинги-Туру, еще прозываемую Тюменью, а кое-кто даже намеревался уговорить головного атамана вернуться в острог, к Камню, и переждать зиму там, в спокойном обжитом месте. Ни к чьему мнению Ермак Тимофеевич пока не прислушался – думал. …А город между тем грабили. Грабили весело, с шутками, смехом, и – как и наказывал атаман – без особого зверства. Девок, конечно, выволакивали за косы, пускали на круг, ну так это понятно: святое право победителей! Так же и добро: в брошенных домах – дворцах целых! – было чем поживиться, да и в не брошенных… Двое немцев в куцых камзолах и беретах с перьями, хохоча, выгнали с одного двора баранов, похоже взятых не просто так – палаши-то наемники не вытерли, и по ножнам стекала, капала кровь. – О, герр Иоганн! – узнав Ивана, приветствовали немцы. – Не хотите ли к нам, на бережок? Сейчас баранов зажарим, притащим красивых дев. К тому же наш капитан Ганс отыскал местный шнапс! – У татар есть шнапс? – удивился отец Амвросий. – Скорее, это просто арька из забродившего кобыльего молока. – Может, и из молока, – ухмыльнулся в усы немец. – Но забирает не хуже шнапса! – А что за капитан Ганс? – уже отойдя, оглянулся Еремеев. – Штраубе? – Он самый, герр Иоганн! Какой еще есть у нас капитан? Младшой атаман улыбнулся: – Тогда придем, раз уж звали. Казаки двинулись дальше, держа направление на дальнюю мечеть с высоким минаретом, к которой вела неширокая кривая улочка с огороженными мощными оградами дворами. Ворота, впрочем, почти везде были распахнуты настежь – грабили! На улицу с дворов летели куриный и гусиный пух, перья, доносилось блеяние баранов, ржание лошадей, веселые крики и нехороший, отчаянный вой, сердца победителей вовсе не трогавший: мало ли зла причинили татары русским людям? Вот пусть теперь и расплачиваются. Из какого-то темного, заросшего чертополохом проулка вдруг выскочил мосластый на лицо казак в изорванном узком кафтане и с обнаженной саблей в руках. Шапки на казаке не было, злые глаза метали молнии, на левой щеке кровянилась рана. – Вогулича не видали, робяты? – увидав своих, прокричал казак. – Низенький такой, гнусный. В кафтане из шкур. – В малице, – педантично поправил отец Амвросий. – Нет, не видали. А что, должны были видать? – Да вот погнался за ним, а он… нырнул тут куда-то… Еремеев покачал головой: – Не, не попадался вогулич. А что сотворил-то? – Да, гаденыш, выскочил откуда-то, кинулся, бубен из общей кучи схватил – и наутек! Я уж было его и поймал, так он мне, собака худая, ножом чуть не в глаз – хорошо, увернулся. Не-е, братцы, такое прощать нельзя, наказать надо! Побегу, поищу… – Давай, ищи, – пожал плечами Иван. – Удачи тебе, козаче. – Бубен, – тихо, себе под нос, промолвил отец Амвросий. – У язычников-то бубен много чего значит. Может, не простой вогулич-то – волхв, по ихней речи – шаман. – Знаю, что шаман. – Атаман рассеянно покивал и вдруг улыбнулся. – А помнишь, как на зимовье, в острожке-то, речь вогуличей да остяков учили? Ты ведь начал, да казаки некоторые… я вот теперь жалею, что мало втянулся, – могла б и пригодиться еще речь-то. – Напрасных знаний нету, сын мой, – назидательно ответствовал отец Амвросий. – Вот и Афонасий язык тот учил… Еремеев снова засмеялся, на этот раз громко, взахлеб: – Ага, учил бы он, кабы не твоя палка! – А в любом ученье, сын мой, без палки поначалу никак, – с кроткой улыбкой заметил священник. – Особливо ежели ученик годами мал да в разум еще не вошел. Тут токмо телесные наказанья помогут, иначе баловство одно будет, а не учение. Сказано – розга ум вострит, память возбуждает и волю злую в благо преломляет! – И ведь верно сказано-то. – Атаман согласно кивнул и, остановившись, вскинул голову. – Правильно идем-то? Что-то я минарета не вижу. – Да вон он, минарет. – Отец Амвросий тоже посмотрел в небо. – Вроде… – То-то и оно, что вроде, – хмыкнул Иван, поправив сунутый за пояс немецкий пистоль, а прихватил заряженный с собой на всякий случай! – Заплутали мы с тобой, отче. Городок-то не маленький, пожалуй, не меньше Могилева будет. – Могилев? – Священник расхохотался. – Да не меньше Смоленска, точно! Татарские города вообще все – большие. И очень хорошо устроенные… ну, чтоб удобнее было жить. Вода по трубам течет, нечистоты убираются… – Да. – Шмыгнув носом, Еремеев внимательно осмотрелся вокруг. – Это хорошо, когда по трубам. Одначе сейчас-то нам – куда? Влево или, вон, вправо? Молодой человек кивнул на развилку, и отец Амвросий озадаченно почесал затылок, сдвинув набекрень добротную бобровую шапку: – А пожалуй, направо, сын мой! – Отчего ты так думаешь, отче? – К чему-то прислушиваясь, Иван хитровато прищурился и почесал шрам. – Подожди, подожди, сейчас сам скажу. Справа ты шум слышишь – голоса, крики. Явно на площади шумят, а площадь где? У церкви татарской – у мечети. – Верно, сыне. – Ну, и что стоим-то? Идем! На небольшой округлой площади у красивой, покрытой изумрудно-зелеными изразцами мечети собралось, наверное, человек с полсотни казаков и немцев. Все возбужденно гомонили, перекрикивались, смеялись, словно беспечная рыночная толпа в ожидании представления заезжих скоморохов. – Что-то тут такое творится, – разрезая толпу плечом, заметил отец Амвросий. – А ну, дети мои, пройти дайте! Вот, вот, благодарствую… Дай, говорю, пройти, харя! Почто рот раскрыл? Сейчас как звездану… Да что тут делается-то?! – Счас, счас ударит! – обернувшись, пояснил зазевавшийся казак – плечистый, глуповатого вида детинушка в распахнутом армяке из грубой ткани. Да из чего другого армяк и не мог быть, ткань-то так и звалась: «армяга», «сермяга» – оттого и «армяк». – Лютень ударит! – Казак азартно осклабился. – Вот гадаем: с первого раза хребет перешибет али нет? Я две деньги поставил за то, что перешибет, а дружок мой Митоня богатого татарского кафтана не пожалел. Так ить чего жалеть-то? Другой найдет, город-от не малый! – Ага. – Иван уже начал кое-что понимать. – Значит, тут у вас потеха? ruslib.net – Вранье! – Отец Амвросий резко поднялся на ноги. – Не знаю, как кто – а я так ни единому слову не верю. Солнце какое-то, вечное лето, драконы – сказки! – Совсем не сказки, – решительно вскинулся отрок. – У многих спросите, да-а. – Вогуличи пленные тоже про ту землю рассказывали, – неожиданно вступился за Маюни Михейко Ослоп. Я сам слышал. И про солнце, и про золото, и про идола золотого. Даже обычно молчаливый Яким, оруженосец, и тот подал голос: – И я про то слыхал! Иван лишь руками развел: – Ну, все про все слыхали. Окромя меня да еще отца Амвросия. Священник вдруг потупился: – Признаюсь, и азм грешен – слухи доходили… Да сказки! – Коли многие говорят, может, и не сказки, – дотронулся до своего шрама молодой атаман. – Может, что-то такое и есть. Маюни! Ты путь на север показать сможешь? Подросток вздрогнул, зеленые глаза его от ужаса сделались черными: – Да вы что, и вправду хотите туда идти?! – Может, и сходим, – улыбнувшись, атаман обвел взглядом своих. – А что, козаче? Коли там золотой идол стоит – так надобно его отобрать да пустить золото на благое дело! Тем более люди там худые, одни колдуны нечестивые! – А вот мы-то и разрушим их мерзкие капища! – с воодушевлением воскликнул отец Амвросий. – Принесем заблудшим душам свет животворящий православной веры святой! Крестим язычников! Храм сладим! Да ради такого дела – жизни не жаль. Кто как, а я за тобой, атамане. Тем более Строгановы нам право такое дали – своим ходом идти. – И мы с тобой, Иване свет Егорович! – немедленно откликнулись казаки, глаза их уже горели тем самым желтоватым огнем, что у всегда чующих близкую добычу охотников за удачей. Вряд ли, вряд ли манили их христианские подвиги – все ж простые люди, без всяких… Золото! Золотой идол! За тем ведь многие – да почти все – и шли. – Так ты, парень, в проводники к нам не пойдешь? – Не пойду! – в ужасе откликнулся Маюни. – Вы безумцы! Вы там погибнете все! А души ваши станут пищей для Куль-Отыра! Насытившись, он явится и в вашу землю – да-а! – Ясно, не поведешь, – в задумчивости покивал Еремеев. – А в струг, значит, идол тот золотой влезет. В крайнем случае можно пушки выбросить, одни пищали оставить. – О боги! – воздев руки к небу, кричал юный остяк в нескрываемом страхе. – О великий Нум-Торум, о Полум-Торум, повелитель охоты, о небесный надзиратель Мир-суснэ-хум, о Калташ-эква, богиня земли! Образумьте этих несчастных безумцев, пока еще не поздно, образумьте… или погубите еще в пути. Никто не обращал внимания на его причитания: блеск золотого идола, огонь наживы, сейчас затмевал все. – Вот что, Яким, – деятельно распоряжался Иван. – Давай собирай всех наших на круг – решим, что да как. – Да, атамане, не сомневайся – все до единого согласны будут! Чем невесть что невесть где искать… здесь-то пути ясные. – Да уж ясные, – косясь на уходящего прочь Маюни, атаман потрогал шрам. – Все на север, вниз по реке. В пути и перезимуем, а по весне – вперед. Глядишь осенью уже и домой вернемся – не пустые, ага! Мыслю, от идола того золотишка каждому хватит. – Ах, атамане, батько, – обычно сдержанный оруженосец прикрыл глаза рукой, – ох и заживем! – Заживем, заживем, Якиме! – негромко захохотав, Иван потрепал отрока по плечу. – Иди, парень, действуй. Смотри только, чтоб чужие казаки не прознали, только свои… Хотя их Ермак и не отпустит. Да! Там немец один есть, Ганс Штраубе, рыжеватый такой, носатый… – Знаю я Ганса, – ухмыльнулся Якуб. – Со Смоленска и Могилева еще. Воин добрый. – Вот-вот… вот ему и шепни. Только чтоб другие не услыхали. …Остяцкие сказки Маюни нынче оказались той самой каплей, что переполнила чашу… не то чтобы терпения молодого атамана, хотя и это, пожалуй, нельзя было сбрасывать со счетов – все же хотелось ощутить себя – именно себя – главным, а не ловить каждое слово Ермака да косые взгляды его воевод. В конце концов, у Ивана имелась своя личная сотня из людей, преданных ему одному и ему одному веривших. И все эти слухи о золоте в низовьях Оби-реки, давно уже доходившие до казаков от тех же проводников-вогуличей, и нынешние слова юного остяка – это все пришлось как нельзя более кстати. Уйти! Быть самому по себе, без всяких начальников, отыскать золотого идола, вернуться богатым… кстати, и девок можно будет взять с собой, своей собственной волею – ну-ка, скажи-ка кто против! Взять, да… Ну не бросать же. Прихватив девок, отчалили раненько поутру, Ермак Тимофеевич провожать не вышел. Верно, обиделся за то, что ушли, – хотя и не должен бы, ведь Строгановы насчет Ивана предупреждали, – но, скорее, головного атамана просто сморил сон, вот и не стал выходить – всё и так обговорили заранее. Десяток стругов Ивана были не так уж и велики – иные б и не прошли по нешироким рекам, – впрочем, места вполне хватало для самих казаков, для припасов, оружия. И для дев – полоняниц бывших – хватило, трех атаман на свой струг поместил: одну – светленькую, с волосами как лен, Онисью, другую – подружку ее, черноокую да чернобровую Катерину, ну и третьей Настю взял. Остальных по другим стругам распределил, по двое, по трое – чтоб красавицам веселей было, да строго-настрого наказал казакам не забижать девчонок, а буде кто забидит – того здесь, на берегу, и оставят, словно шпыня ненадобного. Живота не лишат, упаси Господи, просто выкинут, бросят – вот тебе и золото, вот тебе и богатство будущее, вот тебе и ватага! Как хочешь, так и выживай, по лесам скитайся, охотничай да рыбку лови. И не забывай, что вообще-то зима скоро. Онисья с Катериной смирненько себя вели, все больше в шатре небольшом, на корме для них разбитом, сидели, а вот Настена любопытничала – прям нету мочи! Совсем девичий стыд позабыв, по всему стругу лазала, к казакам с вопросами приставала: зачем весла кормовые широкие да почему одни тюфяки-пушки медные, а другие – бронзовые да чугунные? Иван, что уж там говорить, пояснял с охотою: – Из чего отлили – из того отлили. Ране вообще из полосок железных клепали – те пушки разрывались быстро. К этому слову, бронзовые – надежней всего. Прежде чем разорваться, на них припухлость появится – ее-то сразу видать. – А далеко ль пушки бьют? – Эти – на версту с гаком. – Ужель на версту?! – поглаживая пушечный ствол, дивилась Настя. – Это вот такое тяжеленное ядрище швыряет? – Швыряет, а как же! – Молодой атаман улыбался, нравилось ему с этой кареглазой девчонкой общаться – спасу нет! И то все в ватаге замечали… только сам атаман не замечал, что замечают. Не замечал… да и не старался заметить. – А вот это что за пищали, во-он у борта, большие? – То ручницы. Немцы их фальконетами называют… Верно, Ганс? – Верно, йа, йа. – Переманенный из немецкой сотни наемник весело скалил зубы. – Ах, юная фрау, до чего ж ты хороша! Загрузка... ruslib.net Густые русые волосы его упали на глаза мягкой нечесаной челкой. – И что нам теперь с ним делать? – почесал затылок отец Амвросий. – С собой вести? Так сбежит… разве опять связать только. Иван вдруг смачно зевнул, поспешно перекрестив рот, и потянулся, с хрустом расправив плечи: – Да пусть бежит – зачем он нам нужен-то? Тем более с такой-то спиной… эй, паря, тебя хоть как звать-то? – Маюни, – узкое лицо пленника вдруг озарилось совсем детской улыбкой, застенчивой и белозубой, – Маюни из рода старого Ыттыргына, да-а. Мы в лесах жили, по берегам Ас-реки, русские ее Обью называют, а край тот – обдорским. Хорошая река, большая, широкая, да-а… мы там хорошо жили… пока колдовские люди не пришли… Убили всех, в полон многих угнали – богам своим жестоким в жертву. – Господи, Господи! – поиграл желваками священник. – Жаль, нам в те края не надо, а то б… Показали б им – жертвы! Тебе лет-то сколь? – Тринадцатую весну видал. – Понятно, – усмехнулся Иван. – По-вашему – совсем уже взрослый. Жениться пора. – Пора. – Парнишка улыбнулся с неожиданной грустью. – Девушку только хорошую найти надо, да-а. Только вот… сирота я, из рода моего никого не осталось… посватать некому! Да и не нужен я никому… безродный. Маюни вздохнул, опустив густые ресницы, и снова скривил губы, взглянув на казаков исподлобья: – Так я пойду, можно? – А что, есть куда идти? – усмехнулся Иван. – Да и сможешь ли? – В лес пойду, да-а, там барсучий жир – целебный. – Не замерзнешь? Все ж зима скоро. – Так я ж лесной житель! Вылечусь, мухоморов заварю – петь-плясать, веселиться буду! – О как! – Приятели с хохотом переглянулись. – Мухоморов он накушается, ага! Так есть еще в лесу мухоморы? – У меня сушеные припасены, да-а. – Да-а, – со смехом передразнил атаман. – Без мухоморов, конечно, веселье никак, знамо дело. Маюни тоже засмеялся, но грустно: – Одному без мухоморов невесело, да-а. – Думаю, одному и с мухоморами-то не очень… – Иван махнул рукой. – Ну, прощай, паря. А хочешь, так к нам приходи – проводником. Раз, говоришь, леса здешние знаешь. – Я подумаю, да-а, – совсем по-взрослому отозвался отрок. Да он и был взрослым, лишь только по годам – мальчонкой, но не по сути. Юный охотник, лесной житель, привыкший полагаться лишь на себя самого… да еще на богов и лесных духов. – Странный он какой-то, – свернув за мечеть, покачал головой атаман. – Остяк, а волосы светлые… и глаза. – Глаза у многих лесных народцев такие, – не преминул пояснить отец Амвросий. – А вот волосы светлые – только у остяков. Да и у тех встречаются редко. – Сказал – тринадцатую весну встретил, – усмехнулся Иван. – А по виду – уж юн больно. Священник поправил висевший на груди крест: – Сам знаешь, друже, остяки да вогуличи все такие. Маленькие, щуплые, однако выносливые – ого-го! Вот и этот, язычник малый, такой. Ничо! Заживет на нем все как на собаке – живенько заживет. Они уже обошли мечеть, как вдруг… прямо наперерез им выскочил Маюни – уже в оленьей рубахе с узорочьем. – О! – улыбнулся атаман. – Решил все же в проводники податься? Отрок покачал головой: – Ничего еще не решил, да-а. Просто сказать хотел. Вы – хорошие люди… – Э! – громко засмеялся Еремеев. – Знал бы ты… – А я знаю – я чувствую. Мой дедушка не зря шаман был, да-а. – Тьфу ты, Господи! – услыхав про шамана, перекрестился отец Амвросий. – Так ты только это хотел сказать? – Не только. – Парнишка зачем-то огляделся по сторонам. – У Исраила-аги в амбаре – пленницы заперты, он их увезти не успел, спрятал. Приказчика оставил присматривать. Хорошие девушки, непорченые – очень дорогой товар. Идемте, я покажу где. Только… не худо бы людей еще взять, воинов, да-а. Воинов взяли своих: Афоньку Спаси Господи, Ослопа с Силантием, Чугрея и прочих, что в отсутствие командира и священника особенно не безобразили, а спокойно делили имущество некоего средней руки торговца. Не успевший – а может, и не захотевший – сбежать купчина, сообразно случаю, накинув на себя старенький армячок и стеная, бегал по двору со всклокоченной бороденкой, то и дело причитая по поводу выволакиваемого из дома на двор добра: медных масляных ламп, старой перины, пары рассохшихся сундуков и прочего хлама. Справедливости ради надо отметить, что посуда-то была все же серебряной, а также еще попадались стеклянные и золотые кубки. К вящему горю негоцианта, стекло просто разбилось, а вот золото пришлось казакам куда как по нраву – собственно, за ним ведь и шли. Узнав про девок, казачины приободрились: четыре пожилые тетки (весь гарем купца) их ничуть не прельстили, а кого помоложе из женского полу поблизости не было – прятались где-то или сбежали. Просторный двор почтеннейшего сибирского работорговца Исраила-аги окружал высокий тын из крепких, заостренных сверху бревен. – Настоящий острог! – пиная массивные ворота, шутили казаки. Открывать ворота никто почему-то не торопился, верно, боялись. – А может, там и нет никого? – Афоня Спаси Господи озадаченно почесал затылок, искоса поглядывая на отца Амвросия, коего давно уже считал своим покровителем и всячески старался на него походить, что покуда получалось как-то не особо. – Вогулич сказал – есть, – тихо промолвил Иван. – Не вогулич, а остяк, – тут же поправил священник. Пожав плечами, молодой атаман обернулся, поискал глазами Маюни и, не найдя, разочарованно свистнул: – А сбежал, похоже, вогулич-то… Ладно, ладно – остяк. Может, и нет тут никаких дев? Инда, глянем – увидим. Иван с силой ударил ногою в ворота: – Эй, кто там есть, отворяйте! Иначе сейчас пушку прикатим – вот уж тогда вам несдобровать! – Не надобно пушку, атамане! – скинув с плеча ослоп, ухмыльнулся оглоедушко Михейко. – Чай, и без пушки сладим, ага… Бить? Еремеев махнул рукой: – Бей, Михейко! – Ага. Поплевав на ладони, молодой здоровяк раскрутил свою огромную дубину над головою и, хэкнув, ударил ею в ворота. Бухх!!! С жалобным скрипом левая створка тяжело отвалились наземь. – Ну, вот. – Довольно улыбаясь, Михейко опустил ослоп. – А вы говорили – пушка! – Ты сам у нас заместо пушки, добрый молодец! – похвалил богатыря отец Амвросий. – Да-да, – тут же подхватил Афоня. – Этакая, спаси, Господи, силища! Заглянув на двор, Иван обернулся и махнул рукою: – Ну, что стоим? Особое приглашение нужно? Усадьба казалась покинутой: пустой, с разбросанными лопатами и косами двор, распахнутые двери амбаров. Добротный, на высокой подклети дом угрюмо пялился на незваных пришельцев черными глазницами окон. – Нет никого! – доложил, заглянув в дом, Силантий. – И ничего нету. Похоже, либо все увезли, либо до нас побывал кто-то. – Ага, ага, побывал, – скривившись, прошептал послушник. – И ворота за собой запер. ruslib.net – А старшой волхв? – вспомнил Иван. – Тот, что со мной говорил… Он-то, что? – Думаю, сбежал, господин… Как выстрелы да крики на болоте услышал – так и сбежал, улетел верхом на драконе, – предатель так и не поднимался с колен, а на вопросы отвечал с охотою и во всех подробностях. – Окромя старшого да тех, что вы пристрелили, еще опасна старая ведьма Хоргой-Ервя да один волхвенок из воинов… ежели еще не убили, так я потом покажу. – А ну, давай, покажи, – дождавшись, когда обыскивающие храм казаки выкинут наружу все золото, включая идола, Еремеев махнул рукой. – Пошли, пошли, поглядим… …Налетевший ветер уже окончательно разнес, раскидал тучи, в чистом прозрачном небе сияли два солнца, а со стороны болота поднимался, уходя к морю, зеленовато-серый пороховой дым. Канонады было не слышно, разве что так, звучали кое-где одиночные выстрелы. Согнав в кучу пленных – в основном, конечно, пленниц, – казачки шарились по хижинам, выкидывая на улицу добро. К разочарованию многих, золота в селении оказалось не так уж и много… Но оно все ж таки было! – Ничо, – вытирая о траву окровавленную саблю, азартно кривил губы Семенко Волк. – Еще и другие селенья имеются – до них доберемся тоже! Золотишко-то есть – вон оно. Эту идею – поискать да пограбить окрестные селенья, поддерживали все ватажники – иначе зачем в земли колдунов и явились? Разве что отец Амвросий… тому-то было не до золота – вооружившись секирою, он, с деятельной помощью Михейки Ослопа и Афони, радостно, с молитвами крушил храм. – Не быть тут капищу поганому во веки веков! Слава Господу, крест святой на сем месте воздвигнем в честь победы нашей славной над иродами! Ах ты ж, зубищи-то! Даже секира не берет. – Дай-ко я, отче… дубинкою! Х-хэк!!! В три удара раскрошив гигантскую челюсть, Михейко, поставив наземь ослоп, довольно прищурился: – Ну, вот, всего и делов-то! Афоня, давай-ко огниво – пожжем эту страсть богомерзкую. – Да-да, – охотно закивал священник. – Пожжем! – Ой, гляньте-ка, казачки! – глянув в небо, вдруг закричал Силантий Андреев. – Летит, собака, летит! Все подняли головы, увидев, как с дальней околицы деревни, тяжело махая кожистыми крыльями, поднялся в небо летучий дракон с седоком на шее. – Ага, вот он, великий волхв, – Еремеев недобро прищурился. – Не успел сбежать-то. Якимко, давай заряжай… Увы, винтовая пищалица атамана заряжалась долго, раза в три медленней, чем обычная. Из обычных-то да, палили уже – но все, конечно, мимо, а вот Иван припоздал… выстрелил вослед улетавшему колдуну… да плюнул: – И черт с ним! С победою вас, казачки! Понимая, что волхвы их вряд ли оставят в покое, да и золото колдовское так просто не взять, казаки задумали ставить острог. Расположиться основательно, так, чтоб ни одна тварь не достала за крепкими стенами, воротами, башнями… А уж оттуда, из острога совершать дерзкие вылазки, рейды… в остроге же и злато хранить. – А вот когда до главного идола доберемся, тогда и домой можно будет, – при полном одобрении высказал общую мысль атаман. – Ну а пока – золотишко потихоньку подбирать будем. Курочка по зернышку клюет. Ставить крепость решили на берегу моря, на полночь, в той стороне, где часто дули холодные ветра, где не водились ужасные драконы, змеи толщиной с дерево да ящерицы с церковь величиной! Бродили лишь шерстнатые товлынги да глупые менквы, коих казачки не опасались нисколечко. А что их опасаться-то? Ежели что, пулей – да в лоб! К тому же и лес рос вокруг хороший – крепкие сосны, лиственницы, ели, было из чего строить. Вот и строили! Основательно – для себя. Месяца за два разграбили еще одну колдовскую деревуху, золотишком разжились, к тому времени выстроили уже и стены, и несколько изб… и церковь, куда первыми вошли новобрачные – рыженькая Авраама да младой кормщик Кольша Огнев. Как раз в августе на День Преображенья Господня… На свадьбе гулеванили все и долго пели песни, смеялись, хороводы водили. Даже предатель Дрозд, из-под стражи на время выпущенный, и тот радовался. Хорошо, сразу-то не казнили, а уж теперь… Теперь и надежда уцелеть появилась – как-никак он единственный хоть что-то знал про волхвов. Уже отошедшая от позора Устинья о чем-то шепталась с Маюни, ушлый немец Штраубе развлекал шутками ненэцьких девиц, даже жестокосердная красавица Олена после гибели младшого атамана Мокеева грустила недолго, быстро замену нашла. Семенко Волк – казак молодой, справный, чубатый, что об Олисее грустить? Правда, еще не атаман Семенко, не десятник даже… ну да ничего – станет. Никуда не денется! весело пели захмелевшие от браги казаки. Атаман, послушав, поднялся из-за стола, на крылечко вышел да смотрел, как в сиреневом небе загорались звезды. Стоял себе, думал… Потом вдруг – резко – заглянул обратно в избу, подозвал жестом троих – Яросева Василия, Чугрея да немца. – Ганс, Василий, други… Дело для вас важное есть! – Что за дело? – Говори, герр капитан. Исполним! – В соседней избе девы гуляют… Вы б зашли да кой-что спросили… Ну, отца-то с матушкой у Настены нет, так вы хоть у девок… – Поняли, герр капитан! – в голос захохотал Штраубе. – Конечно, пойдем, спросим. Спрашивал, правда, не он – Яросев, все обычаи старины чтивший. В двери постучал, вошел, девам притихшим в ноженьки поклонился: – У вас товар, у нас купец… Иван свет Егорович, князь и Настена Стефановна ваша – княгинюшка… Атаман наш руки ее просит, чтоб вскорости – честным пирком да за свадебку! Настя, услыхав, очи карие опустила… закусила губу – что делать сейчас, не знала: плакать от счастия или, наоборот, смеяться? ruslib.net Шли на восьми десятках стругов – ермаковских, да у Еремеева было выстроено еще десяток своих – все суда небольшие, чтоб ходче было пробираться по узким рекам, однако по три-четыре пушки несли, не тонули. Выйдя из Нижнего Чусового острога, поднялись по Чусовой вверх, свернули на Серебрянку-реку, приток, а уж там дальше – волоком. Хорошо, проводники вогуличи дорогу добре ведали – не заплутали, а все ж струги пришлось на руках тащить. Там же, добравшись до небольшой речки, и перезимовали, да по весне вновь пустились в путь, выплыв наконец на широкую Туру-реку, где уж рукой подать было до столичного ханского града, называемого Сибир, а еще – Ибир, Искер, Кашлык – как только не звали! Народов в подданстве татарском много, у каждого – свой язык, свои обычаи. Негладко шли, частенько налетали татарские разъезды, метали стрелы, устраивали по излучинам засады. Такой вот засады опасался Иван и сейчас, его отряд шел впереди всех, в разведке – а шрам на правом виске ныл немилосердно, то ли к непогоди, то ли – к неминуемой кровавой схватке. Честно сказать – нехорошие были предчувствия у Ивана, а шраму своему он привык доверять: все ж сам Господь от стрелы спас, может, он и знак подает, от беды оберегает? – Вот что, Афоня… – Подобрав валявшийся у костра прутик, Иван быстро нарисовал на присыпанной золою земле лик Богородицы – умел! – потом тут же его стер – застеснялся! – да пошевелил угли. – Иди-ко к нашим, в шатры. Парнишка непонимающе вскинул голову: – А сторожа как же? – Не так просто иди, – понизил голос младшой атаман. – Поднимай всех, да только, смотри, осторожненько, без шума. Михейко пущай со своим ослопом в кусточках у рыбацкой тропинки притаится, остальные – в лес. Меня пусть ждут. – Сполню, батюшка атаман! Послушник бросился было к шатрам, да Еремеев хватко придержал его за локоть: – Не спеши тако, Афоня. Сперва к реке, к стругам спустись, помочися… А до того – потянися, зевни… Вот та-ак, добре. Потянувшись, как было указано, и смачно зевнув, юноша неспешно зашагал к реке, где, вытащенные носами на низкий песчаный берег, дремали струги, усмехнулся… – Да кто тут так звонко ссыть-то?! – заворчали, заругались на ближнем суденышке. – Счас как метну камень! – Не надо камень, спаси, Господи! – поспешно опроставшись, взмолился отрок. – То ж я, Афоня. А ты – дядько Чугрей, я по голосу слышу. – И я слышу… Почто не спишь-то? – Посейчас, пойду… Послушник снова потянулся, зевнул, как наказывал батюшка-атаман, и, шагнув ближе к стругам, шепнул: – Буди всех, дядько. Токмо тихо! Атамана приказ. – Понял, – так же, шепотом, откликнулся Чугрей. – Разбужу посейчас, ничо. И – словно бы ничего не произошло. Как застыли на черной воде казавшиеся пустыми струги, так и стояли, никто там не шевельнулся, лишь шепоток казацкий над рекой пролетел едва слышно – словно ветер шумнул в камышах. Столь же осторожно Афоня Спаси Господи разбудил и тех, кто спал в шатрах. Там тоже сообразили быстро – чай, не красны девицы, – не откидывая пологов, выползли ужами в лес, там, у старого дуба, их уже атаман дожидался. – Пищали заряжай, – негромко приказал Иван. – Афоня, Силантий – тащите к костру чучелы. Сплетенные из гибкой ивы чучелы, обряженные в кафтаны, в шапках, Еремеев иногда выставлял заодно со сторожей – чтоб казалось больше людей, а сейчас вот решил по-иному использовать. Сам же и проконтролировал: – Костерок-то, Афонь, притуши… К чучелам веревочки привяжи, как скажу – дернешь. Теперь ставь! Да не у огня самого – сгорят же! Чуть подале… та-ак… Дровишек подкинь-ко! Да немного, смотри – в меру. Вспыхнул, запылал костер, запрыгали по деревьям тени. Афоня испуганно перекрестился: обряженные в кафтаны чучелы даже вблизи казались живыми. – Что такое, Иване? – выскользнул из камышей отец Амвросий. – Сторожа заметила что? Иван почесал шрам: – Да нет. Просто нехорошо как-то… Что-то маятно… А почему? Сам пока не знаю, но чую: что-то не так. – Угу. Кивнув, священник какое-то время стоял молча, прислушиваясь к приглушенным ночным звукам и силясь что-то понять. Атаман тоже замолк, не мешая: отец Амвросий – человек умный, приметливый, знающий – вдруг и углядит что? Точнее, услышит. – Коростель кричит, слышишь, Иване? Иван кивнул: – Ага. А вот – пеночка. Как-то тревожно поет. С чего бы? – И раньше так пела? – Может быть. Пригладив ладонью бороду, отец Амвросий покачал головою и тихо, едва слышно, спросил: – А с чего бы пеночке петь-то? Чай, не утро, хоть скоро и светать зачнет, вон, небо-то… Молодой атаман поднял голову, глядя, как за черными вершинами елей уже начинали играть зарницы – и впрямь, скоро рассвет. – В такой-то час, отче, сон самый крепкий. – О! – Священник поднял вверх указательный палец. – Снова пичуга вскрикнула. На том берегу – слышал? – Слышал… А вот – всплеск! Я думал – рыба… Да нет, весло! – Добро, – покусав губы, кивнул отец Амвросий. – Там, вниз по теченью, кусточки – ивы, верба, смородина. И тропинка рыбацкая – я вчера видел. – Ослопа туда поставил, – усмехнулся Иван. – С оружьем своим. – Славно! Чую, атамане, не зря мы наготове стоим. И тут же что-то тихо просвистело у самого костра… Нет, не птицы! Стрелы! Вылетели, вырвались из ночи, поразив «сторожей» насквозь! – Вали! – пригнувшись, зашептал атаман. – Вали, Афоня! За веревки дергай. Отрок и сам уж догадался, все же не глуп был, раз грамоту осилил, – дернул за веревки, повалились в траву пронзенные стрелами чучелы. Иван усмехнулся, вытащив саблю: теперь следовало ожидать гостей. Скорее всего – по той самой рыбацкой тропке придут… – Эх-ма-а-а!!! Вместе с молодецким выкриком вдруг послушался глухой удар, словно кто-то сбросил с телеги сноп… Кто-то вскрикнул… А вот еще раз – Эх-ма!!! – У-у-уи-их-ха!!!! Лес словно взорвался! Закричали, заулюлюкали какие-то неведомые люди в лисьих остроконечных шапках, выскочили к костру, побежали к шатрам… Тут их и встретили дружным залпом! – Бабах!!! Со стругов, словно в ответ, рявкнули тюфяки-пушки, в щепки разметав явившиеся из темноты суденышки. И снова залп… Иван взмахнул рукой: – А теперь, ребятушки, в сабли! И выскочил из-за деревьев первым, единым махом срубив голову незадачливого вражины. С гнусной белозубой ухмылкою, подскакивая на кочках, словно оброненный капустный кочан, голова покатилась к реке, с брызгами упав в воду. Нападавшие, завизжав, бросились к лесу – послышался звон клинков и крики. Кое-кто, поумнее, драпанул к реке, с разбега бросившись в черные волны, а кто-то не успел, сраженный меткой казацкой стрелой. Из-за излучины, со стороны главного лагеря, громыхнул пушечный выстрел – шла подмога. Светало. – Молодец Ермак Тимофеевич, – глядя на выплывающий из-за лесистого мыса струг, улыбнулся Иван. – Быстро сообразил, свое дело знает. ruslib.net – В каре! – быстро приказал младшой воевода. – Пищальники – вперед. Целься! Огонь! Раздался залп, тут же многократно повторенный и другими казаками, и немцами, бедолаги вогуличи с остяками попа́дали, а некоторые в ужасе разбежались. – Бегут!!! – размахивая ослопом, радостно заорал Михей. – Бегут, вражины. Впрочем, побежали далеко не все: основная масса татар как раз только что хлынула из-за засеки к берегу, явно намереваясь сбросить казаков в реку. – Первый-второй – расступись, – привычно командовал Еремеев. – Стрелки в каре – марш! Первая шеренга – заряжай, вторая – целься! Пропустив пищальников-мушкетеров, казаки – и стоявшие невдалеке немцы – живенько, но без лишней суеты, сомкнули ряды, выставив вперед копья, на которые и наткнулись выскочившие татарские всадники… А Иван, ухмыльнувшись, тут же скомандовал: – Пли! Грянул залп, гулкий и мощный, тяжелые пули сбивали из седел всадников, калечили, опрокидывали лошадей… Иван махнул саблей – дала залп расположившаяся внутри каре вторая шеренга, затем – третья… первая как раз успела зарядить пищали… Залп! Огонь, грохот и смерть, стоны раненых, вопли, ржанье коней, едкий пороховой дым заволок всю засеку, лишь изредка относимый в сторону ветром… Казаки Ермака побеждали, их стройные ряды неумолимо приближались к засеке, на стругах победно реяли флаги… И вдруг! Вдруг из облака порохового дыма выскочили сверкающие доспехами всадники в зеленых епанчах, в островерхих стальных шлемах. Красивые сытые кони терзали копытами землю, всадники не скакали – летели, словно сказочные джинны, такие же могучие и непобедимые! Впереди, воодушевляя своим примером воинов, несся сам князь в узорчатой кирасе и золотом шлеме, с белым холодно-красивым лицом и аккуратно подстриженною бородкою, за спиной его развевался плащ алого шелка, и точно такие же плащи трепал ветер на других всадниках, следовавших за своим предводителем по пятам. Телохранители. – Уланы! – скосив глаза, сквозь зубы пробормотал отец Амвросий. – Отборные татарские сотни. А впереди – Маметкул-царевич. – Лихо идут. – Углядев Маметкула, младшой воевода покусал губу и жестом подозвал оруженосца – молодого молчаливого парня из разорившихся курских дворян, звали парня Якимом. – Давай-ка, Якиме, пищалицу мою хитрую. Оруженосец живо сдернул с плеча атаманскую винтовую пищаль, размерами больше напоминавшую аркебуз, нежели мушкет, – легонькую. Зарядив оружие, Иван завел пружинку… вскинул приклад к плечу, положил ствол на рогатинку… прицелился… – Бабах!!! Пуля угодила Маметкулу в кирасу, мигом вышибив незадачливого царевича из седла – он так и покатился кубарем, вверх ногами. Жив ли? Нет? Татары замялись, закружили, завыли… Тут же грянул дружный мушкетный залп, за ним еще один… и еще… Снова заговорили пушки. Спешившись, телохранители бросились к Маметкулу, потащили к реке – больше уже, пожалуй, и некуда было. Иван проворно вытащил из-за пояса подзорную трубу, глянул… Черт! Жив, царевич-то! И, опустив трубу, набрал в грудь побольше воздуха, закричал, что есть сил по-татарски: – Маметкул убит! Царевич Маметкул убит! Горе нам, горе! Средь порохового дыма и грома выстрелов было не понять, кто кричит. Да и не расслышать особо – так, отдельные слова слышались. И все же… ведь все видели, как царевич слетел с коня! На полном скаку… А теперь – еще и эти крики. – Царевич убит! – подхватили татары. – Горе нам, горе! Вражеское войско охватила паника, все уже не сражались – бежали, кто куда. А казаки Ермака Тимофеевича – русские, немцы, литовцы, татары – спокойно делали свое дело: – Заряжай. Целься! Пли!!! Желто-голубое, шитое золотом знамя Ермака с изображением льва и единорога победно развевалось над опустевшей засекой. Стены ханской столицы и впрямь оказались подгнившими, кое-где и вообще торчали дыры, правда, вал казался высоким, и если б в осыпавшихся местах с уменьем расположить пушки, то… – Не, атамане, – покачал головой отец Амвросий, словно бы подслушавший мысли идущего рядом Ивана. – Вряд ли б тут и пушки помогли. Тем более пороха-то у Кучума и в самом деле не было – ты слыхал, чтоб татарские пушки палили? – Нет. – Вот и я не слыхал. Богатый город Кашлык, столица сибирского ханства, после разгрома татарской рати и бегства правителя лежал у ног победителей, словно готовая на все гулящая девка. Часть жителей ушла вместе с остатками войска, но большинство осталось, надеясь, что «проклятые урусуты» все же окажутся не такими демонами, как их описывали биричи Кучума. Тем более – хан сбежал, войско сбежало, и что же – дом, имущество нажитое вот так вот запросто бросить? Хорошо тем, у кого злато да серебро имеется: сунул в мешок да на коня – в степи, богатому везде хорошо, как, впрочем, и нищим побирушкам – этим вообще все равно, где и под кем жить, какая разница? Да и защищать нечего. А вот тому, кто не такой уж бедняк, но и не богатей, не уважаемый всеми купчина – торговец мехами и людьми, не витязь благородный? Дом, семья, небольшой земельный надел, мастерская? Это все здесь оставить? А на новом месте что? Вот потому-то и не ушли люди, попрятались пока, выжидали – понимали: грабеж поначалу будет жуткий, как не быть? Это и казаки понимали – за тем и пришли. Головной атаман Ермак Тимофеевич, по обычаю, отдал город на разграбление на три дня, однако предупредил, чтоб особо не увлекались и на ночь обязательно уходили в разбитый на берегу Тобола лагерь, к стругам, под защиту пушек и выставленной стражи. Еще бы, казаков-то (если считать с немцам, литовцами и татарами) меньше тысячи было, а в Кашлыке – раз в шесть, семь населенья больше осталось. Правда, сейчас местных терзал страх, да и воевать они не умели – все не воины, простые горожане, – и тем не менее, случись что из ряда вон – могли б и подняться, массой одной задавили бы. Это все атаманы Ермака хорошо понимали: Иван Кольцо, Матвей Мещеряк и прочие. Строго-настрого приказали: особых зверств не чинить! Иначе… иначе можно и головы лишиться. А город оказался богатым – с просторной речной пристанью, полной мелких судов, с широкими, мощенными деревянными плахами улицами, с крепкими, сложенными из толстых бревен домами, с украшенными голубыми изразцами мечетями. – Красивый город, – поглядев на ярко-голубой купол, промолвил Иван. – Богатый, большой. Теперь наш будет! Священник согласно кивнул: – Наш. Кашлык – это значит «городище», «город», иначе еще Искером зовут, что по-татарски значит «Старая Земля». – А Сибиром его почему прозывают? – От народа древнего, что когда-то здесь жил. Тот народ сибиром звался. – Понятно, святой отец. Наверное, лет пять уже Иван Еремеев был знаком с отцом Амвросием, и все пять лет искренне восхищался его познаниями буквально во всех областях! Несмотря на свое подвижничество, священник никогда не чурался знаний, всегда с любопытством расспрашивал торговцев и пленных, изучал языки, а как толковал Святое Писание! Любо-дорого было послушать. Загрузка... ruslib.netГлава IIIОсень 1582 г. Река ОбьПоход. Читать земля злого духа
Земля Злого Духа читать онлайн
Земля Злого Духа читать онлайн
Земля Злого Духа читать онлайн
Земля Злого Духа читать онлайн
Земля Злого Духа читать онлайн
Земля Злого Духа читать онлайн
Земля Злого Духа читать онлайн
Смотрите также
