Именно так - "Ароматы и запахи в культуре" - называется книжка, которая готовится к выходу в издательстве "Новое литературное обозрение". Теория и практика, история и психология, литература┘ В книжке собраны работы как классиков - от Канта до Фрейда, так и современных исследователей. Русская литература, прочитанная носом, запахи у Гомера и Рабле, запах и юмор┘ Небольшой фрагмент из нее, статью Александра Строева из Университета Западной Бретани (Брест) "Запахи чужой земли" (в сокращении), мы и предлагаем вашему вниманию. Книга выйдет в конце апреля. "А здесь пачулями пахнет", "Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет", "Кто это здесь курит отвратительные сигары┘", "Дрянной ваш ресторан с музыкой, скатерти пахнут мылом", "Везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота┘", "От кого это селедкой пахнет?" - наперебой возмущаются персонажи "Вишневого сада". После Франции Раневская чувствует себя чужой в родном имении, которое ей суждено потерять; Петя Трофимов предъявляет счет всему обществу, а Гаев - лакею Яше. Запах еды приравнивается к запаху парфюмерии, они в принципе не неприятны, но для Гаева абсолютно непереносимы. Они - незримое, но оттого еще более явное свидетельство постоянного присутствия наглого слуги. Публично указать другому на его запах, как это делает Гаев, значит поставить его на место, установить иерархию отношений, выразить неприязнь. Запах маркирует границу - социальную или национальную, идеологическую или психологическую. Он показывает, что человек перенесся в чужую среду, в иной мир, в другое пространство или время. Запахи пробуждают самые сильные воспоминания, мгновенно возвращают в прошлое. Если зрение напрямую связано с сознанием, то обоняние - с подсознанием, с ночной, потаенной стороной души. Не случайно "дух" в русском языке означает и "запах", и "душа". При этом человек редко воспринимает собственный запах, даже сильный: "свое дерьмо не пахнет", в прямом и переносном смысле. Воняет всегда чужой. Крестьянин - смерд: тот, кто смердит. "Чу, русским духом пахнет", - восклицает Баба-яга: согласно интерпретации В.Я. Проппа, это мертвая, слепая колдунья почуяла живого. Когда про человека говорят "от него землей пахнет", это значит, что он близок к смерти.
Если история и социология запахов давно уже стала отдельным предметом исследований, начиная с основополагающего труда Алена Корбена, то к географии запахов ученые обратились лишь в последние годы. Французские этнологи изучают повседневные ароматы далеких, экзотических стран; особое внимание они уделяют запахам своих городов и провинций. Конечно, не остаются без внимания описания путешествий. Нельзя не согласиться с утверждением Поля Клаваля, что до Х╡Х в. в путевых дневниках, заметках, письмах и мемуарах запахи упоминаются крайне редко: человек ориентируется в пространстве с помощью зрения, а слух и обоняние играют вспомогательную роль. Люди рассказывают сперва о том, что они видели во время поездки, затем - о том, что чувствовали. Восприятие запахов редко бывает нейтральным (привычное не замечают), оно сливается с оценкой пространства, людей, событий. Зачастую описание ароматов или вони свидетельствует не о чутье автора, а о его настроениях, переживаниях или даже о его круге чтения.
Иностранные путешественники ХV╡-ХV╡╡ вв. описывают Московию так же, как прочие северные страны, где все жители крепкие и здоровые. "Что касается Московской области и пограничных с нею, то здесь вообще воздух свежий и здоровый┘ здесь мало слышали об эпидемических заболеваниях или моровых поветриях", - утверждает Адам Олеарий ("Описание путешествия в Московию", 1630-1640-е гг.). Позже, в Х╡Х в., чужеземцы больше обращают внимание на грязь и дурные запахи, которые нередко служат доказательством варварства и отсталости страны. Обычно грязь бросается в глаза при пересечении границы, потом зрение и обоняние притупляются. "У нас свиньи живут лучше", - пишет в ХV╡╡ в., предвосхищая Фонвизина, голландец Николаас Витсен, оскорбленный нищетой и грязью прибалтийской деревни. Однако люди там здоровые и рослые, прибавляет он. Дорога, а тем более граница вызывают повышенное чувство беспокойства, и грязь воспринимается острее: придорожная "корчма, как обычно, была грязной и закопченной, щели полны черных тараканов". Напротив, запах благовоний в рассказе Витсена возникает не на окраине, а в центре, в столице, во время приемов и торжественных обрядов, православных и мусульманских. У главного персидского купца в Москве "сразу принесли ценные горящие благовония в серебряной конфорке и по табачной бутыли на каждых двух человек". Перед въездом царя в Кремль "обкурили ладаном и благословили лестницы и площадь в монастыре, по которым он должен был пройти", а во время службы вновь кадили ладаном.
Как мы видим, иностранцы упоминают запахи крайне редко, и с этой точки зрения воспоминания англичанина Джерома Горсея - исключение, подтверждающее правило. Горсей рисует апокалиптическую картину правления Ивана Грозного: настал час божьей мести, пишет он. Царь окружен волхвами и магами, он деспот, дьявол во плоти. Страна превращена в юдоль плача, царство страха. Противники царя, татары, "сатанинское отродье", творят то же, что и он. Разгромив Новгород, Иван Грозный переселил туда жителей других земель: "Это было новой казнью, так как многие умерли от чумы, зараженные воздухом города, в который они попали". А татарское войско подожгло Москву, и в этом свирепом огне сгорели и задохнулись от дыма несколько тысяч мужчин, женщин, детей. "Улицы города, церкви, погреба и подвалы были до того забиты умершими и задохнувшимися, что долго потом ни один человек не мог пройти из-за отравленного воздуха и смрада". Татарские послы живут в грязи и вони: к мурзам "была приставлена стража, караулившая их в темных комнатах; лучшей пищей для них было вонючее лошадиное мясо и вода, не давали им ни хлеба, ни пива, ни постелей". Московия уподобляется древнему Риму, Иван Грозный - Гелиогабалу. Царь возрождает нечто вроде гладиаторских поединков, выпуская против медведя чернецов с копьями. Зверь "учуял монаха по его жирной одежде, он с яростью набросился на него, поймал и раздробил ему голову, разорвал тело, живот, ноги и руки, как кот мышь, растерзал в клочья его платье, пока не дошел до его мяса, крови и костей". Страх обращает крещеный мир в животный, где жертву находят "по чутью". Иван Грозный поручает Горсею доставить в Лондон послание королеве Елизавете. Опасения англичанина еще усиливаются, когда в Лифляндии его арестуют на границе как шпиона: "всякие гады ползали по моей постели и по столу, куры и петухи клевали их на полу и в жбанах с молоком, что было для меня страшным зрелищем, не говоря уж о грязи, которая не могла мне причинить особого вреда, страх за свою судьбу заставил не обращать на все это внимания". Разумеется, именно страх за свою судьбу заставил Горсея подсознательно фиксировать отталкивающие мелочи и ужасаться тараканам. Горсей благополучно добрался через Гамбург в Англию, "открыл свою баклагу с водкою, вынул и просушил как мог, опрыскал духами царские письма и инструкции; однако королева услышала запах водки, когда я передал их Ее Величеству; и когда я объяснил ей причину, то она выразила мне свое удовольствие". Британец вернулся на родину, и аромат духов вытесняет, хоть и не побеждает полностью, "дикарские" запахи московитов, которые подтверждают подлинность его грамот. Следующее путешествие в Россию Горсей совершает уже в качестве официального посланника: его страх полностью исчезает, а вместе с ним исчезают и запахи.
В мемуарах Горсея смрад не случайно связан с демоническими мотивами. Смрад - отличительный признак черта: образ распадающейся плоти свидетельствует о дьявольских обманах и превращениях. Эта тема часто возникает и в демонологической литературе, и в художественной прозе, и в путешествиях. В пародийной сказке Жака Казота "Красавица по воле случая" (опубл. 1776) цыганка, мечтая омолодиться, залезает в навозную кучу и твердит дьявольское заклятье: "То, что смердит, счастье сулит".
Отметим, что в "Братьях Карамазовых" Достоевского традиционная ситуация перевертывается: Смердяков связан со злом, но черт является Ивану, а не ему; его же мать, юродивая Елизавета Смердящая, безгрешна. По канону, от святого после кончины должно исходить благоухание, а старец Зосима вскоре после смерти пропах, от чего и разразился скандал.
В своих сочинениях Руссо, "женевский гражданин", противопоставлял городскому зловонию уединение на лоне природы, ароматы сада и огорода. Описание Парижа в "Исповеди" ("Я представлял себе город, столь же прекрасный, сколь обширный, самого внушительного вида, с великолепными улицами, мраморными и золотыми дворцами. Войдя в город через предместье Сен-Марсо, я увидал только узкие зловонные улицы, безобразные темные дома, картину грязи и бедности┘") вызвало многочисленные подражания и породило целую традицию. Луи-Себастьян Мерсье в "Картинах Парижа" (1781-1784) описывает столицу как центр наук, искусств, вкуса - и одновременно как зловонную тюрьму, средоточие порока и мерзостей. Воздух города отравлен: ручьи мочи, горы нечистот, вредные производства создают угрозу для жизни; животные бежали бы оттуда, будь их воля, а люди привыкли. В Париже ночные горшки выплескивают из окон прямо на улицу, люди мочатся на стены домов; но и в Версале не лучше. Даже в королевском парке зловоние, а в боковых аллеях нечистоты. Колбасник колет и опаливает свиней под окнами министров, чад стоит несусветный. На городских улицах гниют сточные воды и валяются дохлые кошки
Именно такую картину воспроизводит Д. И. Фонвизин, поклонник Руссо (хотя "Исповедь" он, возможно, прочитал уже после поездки). Свои письма из Франции (1777-1778) он адресовал сестре и П.И. Панину. Приехал он лечить жену от солитера - и вылечил, но чувствовал себя за границей неуютно, с литераторами общался мало и был обижен их невниманием; с другой стороны, дипломатический ранг, хотя и невысокий (писатель служил в Коллегии иностранных дел), усиливал патриотизм, понуждая критически оценивать все увиденное. "При въeздe в город [Ландо] ошибла нас мeрзкая вонь, так что нe могли мы уж никак усомниться, что приeхали во Францию. Словом, о чистоте не имеют здесь никакого понятия - все изволят лить из окон на улицу, и кто не хочет задохнуться, тот, конечно, окна не отворяет"; "надлежит зажать нос, въезжая в Лион, точно так же, как и во всякий французский город" (к сестре; Монпелье, 20 ноября (1 декабря) 1777 г.). Фонвизин постоянно твердит о грязи, оскорбляющей человеческие чувства, дважды повторяет рассказ о том, как в Лионе опаливали свинью: "Господа французы изволили убить себе свинью - и нашли место опалить ее на самой середине улицы! Смрад, нечистота и толпа праздных людей, смотрящих на сию операцию, принудили меня взять другую дорогу. Не видав еще Парижа, не знаю, меньше ли в нем страждет обоняние, но виденные мной во Франции города находятся в рассуждении чистоты в прежалком состоянии" (к П.И. Панину; Монпелье, 22 ноября (3 декабря) 1777 г.). Став персонажами Фонвизина, французы под его пером стремительно оскотиниваются: "Правду сказатъ, народ здешний с природы весьма скотиноват", "эдаких козлов я и не слыхивал┘ как скоро заблеют хором, то [жена] и уши затыкает" (к сестре, 31 декабря 1777 г. (11 января 1778 г.). Упоминая полицию, которая, как "невидимый дух" (скрытая отсылка к "Хромому бесу" Лесажа), все видит и слышит, он желает полицмейстеру "лучшего обоняния, ибо на скотном дворе у нашего доброго помещика [то бишь у Скотинина] чистоты гораздо больше, чем перед самыми дворцами французских королей" (Аахен, 18 (29) сентября 1778 г.). Особо отметим, что последнее письмо отправлено уже из Германии: из предосторожности наш дипломат пишет все это, покинув пределы Франции.
Позднее, в путешествии по Италии, дурные запахи продолжают преследовать Фонвизина, свидетельствуя о скуке, плохом самочувствии и ностальгии: "Верона город многолюдный и, как все итальянские города, не провонялый, но прокислый. Везде пахнет прокислою капустою. С непривычки я много мучился, удерживаясь от рвоты. Вонь происходит от гнилого винограда, который держат в погребах; а погреба у всякого дома на улицу, и окна отворены" (к родным; Флоренция, 5 (16) октября 1784 г.). Итальянцы не капусту на зиму заготовляют, а вино делают, но описывается чужой и невыносимый запах с помощью привычных русских реалий.
Хотя письма Фонвизина к Панину литературно отшлифованы, а часть из них написана с использованием французских источников ("приметил я вообще", помечает Денис Иванович и перелагает сочинение Шарля Пино Дюкло), хотя о некоторых событиях он повествует с чужих слов или по газетам, все же обонянию его доверять можно. В отличие от него герой "Писем русского путешественника" - это одновременно и сам Карамзин, и чувствительный ироничный путешественник на манер Йорика из "Сентиментального путешествия по Франции и Италии" Лоренса Стерна. В Париже он ощущает себя как юный скиф Анахарсис, попавший в античную Грецию, подобно персонажам Вольтера (поэма "Россиянин в Париже") и романа аббата Бартелеми. Поэтому путешественник постоянно использует риторическое обращение к корреспондентам, условным "милым друзьям", подставляя читателей на собственное место: вы "увидите", "зажмете нос", "повеет на вас", "вы подошли" и т.д. Личное письмо превращается в путеводитель. Карамзин знает, что образованный путешественник должен тонко чувствовать и живо реагировать на все происходящее, воспринимать мир всеми органами чувств. Но при этом нельзя сказать, что чутье у него обострено: реальных запахов в "Письмах" немного. Они появляются в Германии и в Англии, во Франции же доминируют "идеологические" ароматы. Подлинные запахи - дурные: "Лишь только вышли мы на улицу, я должен был зажать себе нос от дурного запаха: здешние каналы наполнены всяческою нечистотою. Для чего бы их не чистить? Неужели нет у берлинцев обоняния?" Как и петербуржцу Фонвизину, Карамзину непривычна вонь каналов, что и понятно для обитателя Москвы, где каналов почти нет; остается предположить, что в ХV╡╡╡ в. петербургские каналы были довольно чисты. Возникает в этом отрывке и вторая тема, уже появлявшаяся и у Фонвизина, и у Мерсье, - тема привычки людей, чьи чувства извращены городской жизнью. В Англии беспокоит дым: "всюду видите дым земляных угольев, везде чувствуется их запах, который для меня весьма неприятен"; правда, при этом грязи в городе нет и тротуары удобные.
Приятный запах подчеркивает хорошее настроение путешественника, которого веселит мысль о том, что он пьет "рейнвейн" на берегу Рейна: потому и вино оказывается "очень хорошо и равно приятно для вкуса и обоняния". При осмотре госпиталя в Лионе рассказчик прославляет "святые добродетели", милосердие и сострадание, а посему в его восприятии царит "везде удивительная чистота, везде свежий воздух".
Описание парижских запахов построено на традиционном для путевых заметок приеме контраста. Париж - это столица "великолепия и волшебства", сказочный сад, чарующий путника, край любви, рай, страна блаженства, луга Юга, но одновременно ад, грязь и вонь подземного мира: "┘увидите тесные улицы, оскорбительное смешение богатства с нищетою; подле блестящей лавки ювелира кучу гнилых яблок и сельдей; везде грязь и даже кровь, текущую ручьями из мясных рядов, - зажмете нос и закроете глаза. Картина пышного города затмится в ваших мыслях, и вам покажется, что из всех городов на свете через подземные трубы сливается в Париж нечистота и гадость. Ступите еще шаг, и вдруг повеет на вас благоухание счастливой Аравии или по крайней мере цветущих лугов Прованских: значит, что вы подошли к одной из тех лавок, в которых продаются духи и помада и которых здесь множество. Одним словом, что ни шаг, то новая атмосфера, то новые предметы роскоши, то самой отвратительной нечистоты - так что вы должны будете назвать Париж самым великолепным и самым гадким, самым благовонным и самым вонючим городом". И Карамзин делает примечание: "Потому что нигде не продают столько ароматических духов, как в Париже". Таким образом, естественные парижские запахи описываются как преувеличенно дурные, а искусственные - как чрезмерно приятные. Карамзин последовательно использует термины, связанные с восприятием и трансформацией образов: "увидите", "переменить┘ мнения", "картина┘ затмится в ваших мыслях", "вам покажется" и т.д. Реальность исчезает, подчиняясь одновременно и переживаниям сентиментального путешественника, и историческим аллюзиям. Карамзин подробно описывает грязь, делающую улицы опасными не только для костюма, но и для жизни путешественника, который принужден покидать тротуар, рискуя попасть под колеса фиакра - так погиб в Париже Турнфор, объездивший целый свет. Тема смерти подчеркивается описанием текущей ручьями крови; Жан Брейяр, сопоставляя этот отрывок с другими письмами, небезосновательно усматривает здесь скрытую отсылку к событиям Французской революции. Страшен именно революционный Париж, террор, свидетелем которого не был в 1790 г. путешественник, но о котором знает писатель Карамзин. Городская канализация предстает как метафора ада и одновременно мирового заговора сил зла: "из всех городов на свете через подземные трубы сливается в Париж нечистота и гадость"┘
Когда путешественник описывает Россию своим парижским знакомым, она превращается у него в блаженную страну вечной весны, а ее запах - в символ благоухания природы: "Березовые рощи зеленеют, за ними и дремучие леса, при громком гимне веселых птичек, одеваются листьями, и Зефир всюду разносит благоухание ароматной черемухи". Российские запахи - природные. Переехав в Лондон, путешественник с грустью вспоминает парижские ароматы, и Зефир становится уже символом цивилизации: "В ту же минуту явился Английский парихмахер, толстый флегматик, который изрезал мне щеки тупою бритвою, намазал голову салом и напудрил мукою┘ я уже не в Париже, где кисть искусного Ролета, подобно Зефиру, навевала на мою голову белейший ароматный иней. Нa мои жалобы: ты меня режешь, помада твоя пахнет салом, из пудры твоей хорошо только печь сухари, Англичанин отвечал с сердцем: "I don,t understand you, я вас не разумею!" А в Париже даже в банях, называемых русскими, посетителя натирают ароматическими эссенциями. www.ng.ru Для вас, души моей царицы,Красавицы, для вас однихВремен минувших небылицы,В часы досугов золотых,Под шопот старины болтливой,Рукою верной я писал;Примите ж вы мой труд игривый!Ничьих не требуя похвал,Счастлив уж я надеждой сладкой,Что дева с трепетом любвиПосмотрит, может быть, украдкойНа песни грешные мои. У лукоморья дуб зеленый,Златая цепь на дубе том:И днем и ночью кот ученыйВсё ходит по цепи кругом;Идет направо — песнь заводит,Налево — сказку говорит. Там чудеса: там леший бродит,Русалка на ветвях сидит;Там на неведомых дорожкахСледы невиданных зверей;Избушка там на курьих ножкахСтоит без окон, без дверей;Там лес и дол видений полны;Там о заре прихлынут волныНа брег песчаный и пустой,И тридцать витязей прекрасных;Чредой из вод выходят ясных,И с ними дядька их морской;Там королевич мимоходомПленяет грозного царя;Там в облаках перед народомЧерез леса, через моряКолдун несет богатыря;В темнице там царевна тужит,А бурый волк ей верно служит;Там ступа с Бабою ЯгойИдет, бредет сама собой;Там царь Кащей над златом чахнет;Там русской дух… там Русью пахнет!И там я был, и мед я пил;У моря видел дуб зеленый;Под ним сидел, и кот ученыйСвои мне сказки говорил.Одну я помню: сказку этуПоведаю теперь я свету… Дела давно минувших дней,Преданья старины глубокой. В толпе могучих сыновей,С друзьями, в гриднице высокойВладимир-солнце пировал;Меньшую дочь он выдавалЗа князя храброго РусланаИ мед из тяжкого стаканаЗа их здоровье выпивал.Не скоро ели предки наши,Не скоро двигались кругомКовши, серебряные чашиС кипящим пивом и вином.Они веселье в сердце лили,Шипела пена по краям,Их важно чашники носилиИ низко кланялись гостям. Слилися речи в шум невнятный:Жужжит гостей веселый круг;Но вдруг раздался глас приятныйИ звонких гуслей беглый звук;Все смолкли, слушают Баяна:И славит сладостный певецЛюдмилу-прелесть и РусланаИ Лелем свитый им венец. Но, страстью пылкой утомленный,Не ест, не пьет Руслан влюбленный;На друга милого глядит,Вздыхает, сердится, горитИ, щипля ус от нетерпенья,Считает каждые мгновенья.В уныньи, с пасмурным челом,За шумным, свадебным столомСидят три витязя младые;Безмолвны, за ковшом пустым,Забыли кубки круговые,И брашна неприятны им;Не слышат вещего Баяна;Потупили смущенный взгляд:То три соперника Руслана;В душе несчастные таятЛюбви и ненависти яд.Один — Рогдай, воитель смелый,Мечом раздвинувший пределыБогатых киевских полей;Другой — Фарлаф, крикун надменный,В пирах никем не побежденный,Но воин скромный средь мечей;Последний, полный страстной думы,Младой хазарский хан Ратмир:Все трое бледны и угрюмы,И пир веселый им не в пир. Вот кончен он; встают рядами,Смешались шумными толпами,И все глядят на молодых:Невеста очи опустила,Как будто сердцем приуныла,И светел радостный жених.Но тень объемлет всю природу,Уж близко к полночи глухой;Бояре, задремав от меду,С поклоном убрались домой.Жених в восторге, в упоенье:Ласкает он в воображеньеСтыдливой девы красоту;Но с тайным, грустным умиленьемВеликий князь благословеньемДарует юную чету. И вот невесту молодуюВедут на брачную постель;Огни погасли… и ночнуюЛампаду зажигает Лель.Свершились милые надежды,Любви готовятся дары;Падут ревнивые одеждыНа цареградские ковры…Вы слышите ль влюбленный шопотИ поцелуев сладкий звукИ прерывающийся ропотПоследней робости?… СупругВосторги чувствует заране;И вот они настали… ВдругГром грянул, свет блеснул в тумане,Лампада гаснет, дым бежит,Кругом всё смерклось, всё дрожит,И замерла душа в Руслане. . .Всё смолкло. В грозной тишинеРаздался дважды голос странный,И кто-то в дымной глубинеВзвился чернее мглы туманной.И снова терем пуст и тих;Встает испуганный жених,С лица катится пот остылый;Трепеща, хладною рукойОн вопрошает мрак немой…О горе: нет подруги милой!Хватает воздух он пустой;Людмилы нет во тьме густой,Похищена безвестной силой. Ах, если мученик любвиСтрадает страстью безнадежно;Хоть грустно жить, друзья мои,Однако жить еще возможно.Но после долгих, долгих летОбнять влюбленную подругу,Желаний, слез, тоски предмет,И вдруг минутную супругуНавек утратить… о друзья,Конечно лучше б умер я! Однако жив Руслан несчастный.Но что сказал великий князь?Сраженный вдруг молвой ужасной,На зятя гневом распалясь,Его и двор он созывает:“Где, где Людмила?” — вопрошаетС ужасным, пламенным челом.Руслан не слышит. “Дети, други!Я помню прежние заслуги:О, сжальтесь вы над стариком!Скажите, кто из вас согласенСкакать за дочерью моей?Чей подвиг будет не напрасен,Тому — терзайся, плачь, злодей!Не мог сберечь жены своей! —Тому я дам ее в супругиС полцарством прадедов моих.Кто ж вызовется, дети, други?..”“Я”, — молвил горестный жених.“Я! я!” — воскликнули с РогдаемФарлаф и радостный Ратмир:„Сейчас коней своих седлаем;Мы рады весь изъездить мир.Отец наш, не продлим разлуки;Не бойся: едем за княжной».И с благодарностью немойВ слезах к ним простирает рукиСтарик, измученный тоской. Все четверо выходят вместе;Руслан уныньем как убит;Мысль о потерянной невестеЕго терзает и мертвит.Садятся на коней ретивых;Вдоль берегов Днепра счастливыхЛетят в клубящейся пыли;Уже скрываются вдали;Уж всадников не видно боле…Но долго всё еще глядитВеликий князь в пустое полеИ думой им вослед летит. Руслан томился молчаливо,И смысл и память потеряв.Через плечо глядя спесивоИ важно подбочась, ФарлафНадувшись ехал за Русланом.Он говорит: “насилу яНа волю вырвался, друзья!Ну, скоро ль встречусь с великаном?Уж то-то крови будет течь,Уж то-то жертв любви ревнивой!Повеселись, мой верный меч,Повеселись, мой конь ретивый!” Хазарский хан, в уме своемУже Людмилу обнимая,Едва не пляшет над седлом;В нем кровь играет молодая,Огня надежды полон взор;То скачет он во весь опор,То дразнит бегуна лихого,Кружит, подъемлет на дыбы,Иль дерзко мчит на холмы снова. Рогдай угрюм, молчит — ни слова.Страшась неведомой судьбыИ мучась ревностью напрасной,Всех больше беспокоен он,И часто взор его ужасныйНа князя мрачно устремлен. Соперники одной дорогойВсе вместе едут целый день.Днепра стал темен брег отлогой;С востока льется ночи тень;Туманы над Днепром глубоким;Пора коням их отдохнуть.Вот под горой путем широкимШирокий пересекся путь.“Разъедемся, пopa! — сказали,Безвестной вверимся судьбе”.И каждый конь, не чуя стали,По воле путь избрал себе. Что делаешь, Руслан несчастный,Один в пустынной тишине?Людмилу, свадьбы день ужасный,Всё, мнится, видел ты во сне.На брови медный шлем надвинув,Из мощных рук узду покинув,Ты шагом едешь меж полей,И медленно в душе твоейНадежда гибнет, гаснет вера. Но вдруг пред витязем пещераВ пещере свет. Он прямо к нейИдет под дремлющие своды,Ровесники самой природы.Вошел с уныньем: что же зрит?В пещере старец; ясный вид,Спокойный взор, брада седая;Лампада перед ним горит;За древней книгой он сидит,Ее внимательно читая.“Добро пожаловать, мой сын! —Сказал с улыбкой он Руслану:Уж двадцать лет я здесь одинВо мраке старой жизни вяну;Но наконец дождался дня,Давно предвиденного мною,Мы вместе сведены судьбою;Садись и выслушай меня.Руслан, лишился ты Людмилы;Твой твердый дух теряет силы;Но зла промчится быстрый миг:На время рок тебя постиг.С надеждой, верою веселойИди на всё, не унывай;Вперед! мечом и грудью смелойСвой путь на полночь пробивай. Узнай, Руслан: твой оскорбитель —Волшебник страшный Черномор,Красавиц давний похититель,Полнощных обладатель гор.Еще ничей в его обительНе проникал доныне взор;Но ты, злых козней истребитель,В нее ты вступишь, и злодейПогибнет от руки твоей.Тебе сказать не должен боле:Судьба твоих грядущих дней,Мой сын, в твоей отныне воле”. Наш витязь старцу пал к ногамИ в радости лобзает руку.Светлеет мир его очам,И сердце позабыло муку.Вновь ожил он; и вдруг опятьНа вспыхнувшем лице кручина…“Ясна тоски твоей причина;Но грусть не трудно разогнать, —Сказал старик: тебе ужаснаЛюбовь седого колдуна;Спокойся, знай: она напраснаИ юной деве не страшна.Он звезды сводит с небосклона,Он свистнет — задрожит луна;Но против времени законаЕго наука не сильна.Ревнивый, трепетный хранительЗамков безжалостных дверей,Он только немощный мучительПрелестной пленницы своей.Вокруг нее он молча бродит,Клянет жестокий жребий свой…Но, добрый витязь, день проходит,А нужен для тебя покой”. Руслан на мягкий мох ложитсяПред умирающим огнем;Он ищет позабыться сном,Вздыхает, медленно вертится..Напрасно! Витязь наконец:“Не спится что-то, мой отец!Что делать: болен я душою,И сон не в сон, как тошно жить.Позволь мне сердце освежитьТвоей беседою святою.Прости мне дерзостный вопрос,Откройся: кто ты, благодатныйСудьбы наперсник непонятный,В пустыню кто тебя занес?” Вздохнув с улыбкою печальной,Старик в ответ: “любезный сын,Уж я забыл отчизны дальнойУгрюмый край. Природный финн,В долинах, нам одним известных,Гоняя стадо сел окрестных,В беспечной юности я зналОдни дремучие дубравы,Ручьи, пещеры наших скалДа дикой бедности забавы.Но жить в отрадной тишинеДано не долго было мне. Тогда близ нашего селенья,Как милый цвет уединенья,Жила Наина. Меж подругОна гремела красотою.Однажды утренней пороюСвои стада на темный лугЯ гнал, волынку надувая;Передо мной шумел поток.Одна, красавица младаяНа берегу плела венок.Меня влекла моя судьбина…Ах, витязь, то была Наина!Я к ней — и пламень роковойЗа дерзкий взор мне был наградой,И я любовь узнал душойС ее небесною отрадой,С ее мучительной тоской. Умчалась года половина;Я с трепетом открылся ей,Сказал: люблю тебя, Наина.Но робкой горести моейНаина с гордостью внимала,Лишь прелести свои любя,И равнодушно отвечала:“Пастух, я не люблю тебя!” И всё мне дико, мрачно стало:Родная куща, тень дубров,Веселы игры пастухов —Ничто тоски не утешало.В уныньи сердце сохло, вяло.И наконец задумал яОставить финские поля;Морей неверные пучиныС дружиной братской переплыть,И бранной славой заслужитьВниманье гордое Наины.Я вызвал смелых рыбаковИскать опасностей и злата.Впервые тихий край отцовУслышал бранный звук булатаИ шум немирных челноков.Я вдаль уплыл, надежды полный,С толпой бесстрашных земляков;Мы десять лет снега и волныБагрили кровию врагов.Молва неслась: цари чужбиныСтрашились дерзости моей;Их горделивые дружиныБежали северных мечей.Мы весело, мы грозно бились,Делили дани и дары,И с побежденными садилисьЗа дружелюбные пиры.Но сердце, полное Наиной,Под шумом битвы и пиров,Томилось тайною кручиной,Искало финских берегов.Пора домой, сказал я, други!Повесим праздные кольчугиПод сенью хижины родной.Сказал — и весла зашумели;И, страх оставя за собой,В залив отчизны дорогойМы с гордой радостью влетели. Сбылись давнишние мечты,Сбылися пылкие желанья!Минута сладкого свиданья,И для меня блеснула ты!К ногам красавицы надменнойПринес я меч окровавленный,Кораллы, злато и жемчуг;Пред нею, страстью упоенный,Безмолвным роем окруженныйЕе завистливых подруг,Стоял я пленником послушным,Но дева скрылась от меня,Примолвя с видом равнодушным:“Герой, я не люблю тебя!” К чему рассказывать, мой сын,Чего пересказать нет силы?Ах, и теперь один, один,Душой уснув, в дверях могилы,Я помню горесть, и порой,Как о минувшем мысль родится,По бороде моей седойСлеза тяжелая катится. Но слушай: в родине моейМежду пустынных рыбарейНаука дивная таится.Под кровом вечной тишины,Среди лесов, в глуши далекойЖивут седые колдуны;К предметам мудрости высокойВсе мысли их устремлены;Всё слышит голос их ужасный,Что было и что будет вновь,И грозной воле их подвластныИ гроб и самая любовь. И я, любви искатель жадный,Решился в грусти безотраднойНаину чарами привлечьИ в гордом сердце девы хладнойЛюбовь волшебствами зажечь.Спешил в объятия свободы,В уединенный мрак лесов;И там, в ученьи колдунов,Провел невидимые годы.Настал давно желанный миг,И тайну страшную природыЯ светлой мыслию постиг:Узнал я силу заклинаньям.Венец любви, венец желаньям!Теперь, Наина, ты моя!Победа наша, думал я.Но в самом деле победительБыл рок, упорный мой гонитель. В мечтах надежды молодой,В восторге пылкого желанья,Творю поспешно заклинанья,Зову духов — и в тьме леснойСтрела промчалась громовая,Волшебный вихорь поднял вой,Земля вздрогнула под ногой…И вдруг сидит передо мнойСтарушка дряхлая, седая,Глазами впалыми сверкая,С горбом, с трясучей головой,Печальной ветхости картина.Ах, витязь, то была Наина!..Я ужаснулся и молчал,Глазами страшный призрак мерил,В сомненьи всё еще не верилИ вдруг заплакал, закричал:Возможно ль! ах, Наина, ты ли!Наина, где твоя краса?Скажи, ужели небесаТебя так страшно изменили?Скажи, давно ль, оставя свет,Расстался я с душой и с милой?Давно ли?.. “Ровно сорок лет, —Был девы роковой ответ: —Сегодня семьдесят мне било.Что делать, — мне пищит она, —Толпою годы пролетели,Прошла моя, твоя весна —Мы оба постареть успели.Но, друг, послушай: не бедаНеверной младости утрата.Конечно, я теперь седа,Немножко, может быть, горбата;Не то, что встарину была,Не так жива, не так мила;Зато (прибавила болтунья)Открою тайну: я колдунья!” И было в самом деле так.Немой, недвижный перед нею,Я совершенный был дуракСо всей премудростью моею. Но вот ужасно: колдовствоВполне свершилось по несчастью.Мое седое божествоКо мне пылало новой страстью.Скривив улыбкой страшный рот,Могильным голосом уродБормочет мне любви признанье.Вообрази мое страданье!Я трепетал, потупя взор;Она сквозь кашель продолжалаТяжелый, страстный разговор:“Так, сердце я теперь узнала;Я вижу, верный друг, оноДля нежной страсти рождено;Проснулись чувства, я сгораюТомлюсь желаньями любви…Приди в объятия мои…О милый, милый! умираю…” И между тем она, Руслан,Мигала томными глазами;И между тем за мой кафтанДержалась тощими руками;И между тем — я обмирал,От ужаса, зажмуря очи;И вдруг терпеть не стало мочи;Я с криком вырвался, бежал.Она вослед: “о, недостойный!Ты возмутил мой век спокойный,Невинной девы ясны дни!Добился ты любви Наины,И презираешь — вот мужчины!Изменой дышат все они!Увы, сама себя вини;Он обольстил меня, несчастный!Я отдалась любови страстной . ..Изменник, изверг! о позор!Но трепещи, девичий вор!” Так мы расстались. С этих порЖиву в моем уединеньеС разочарованной душой;И в мире старцу утешеньеПрирода, мудрость и покой.Уже зовет меня могила;Но чувства прежние своиЕще старушка не забылаИ пламя поздное любвиС досады в злобу превратила.Душою черной зло любя,Колдунья старая конечноВозненавидит и тебя;Но горе на земле не вечно”. Наш витязь с жадностью внималРассказы старца: ясны очиДремотой легкой не смыкалИ тихого полета ночиВ глубокой думе не слыхал.Но день блистает лучезарный…Со вздохом витязь благодарныйОбъемлет старца-колдуна;Душа надеждою полна;Выходит вон. Ногами стиснулРуслан заржавшего коня,В седле оправился, присвистнул.“Отец мой, не оставь меня”.И скачет по пустому лугу.Седой мудрец младому другуКричит вослед: “счастливый путь!Прости, люби свою супругу,Советов старца не забудь!” Соперники в искусстве брани,Не знайте мира меж собой;Несите мрачной славе дани,И упивайтеся враждой!Пусть мир пред вами цепенеет,Дивяся грозным торжествам:Никто о вас не пожалеет,Никто не помешает вам.Соперники другого рода,Вы, рыцари парнасских гор,Старайтесь не смешить народаНескромным шумом ваших ссор;Бранитесь — только осторожно.Но вы, соперники в любви,Живите дружно, если можно!Поверьте мне, друзья мои:Кому судьбою непременнойДевичье сердце суждено,Тот будет мил на зло вселенной;Сердиться глупо и грешно. Когда Рогдай неукротимый,Глухим предчувствием томимый,Оставя спутников своих,Пустился в край уединенныйИ ехал меж пустынь лесных,В глубоку думу погруженныйЗлой дух тревожил и смущалЕго тоскующую душу,И витязь пасмурный шептал:“Убью!.. преграды все разрушу!..Руслан!.. узнаешь ты меня…Теперь-то девица поплачет…”И вдруг, поворотив коня,Во весь опор назад он скачет. В то время доблестный Фарлаф,Всё утро сладко продремав,Укрывшись от лучей полдневных,У ручейка, наедине,Для подкрепленья сил душевных,Обедал в мирной тишине.Как вдруг, он видит: кто-то в поле,Как буря, мчится на коне;И, времени не тратя боле,Фарлаф, покинув свой обед,Копье, кольчугу, шлем, перчаткиВскочил в седло и без оглядкиЛетит — а тот за ним вослед.“Остановись, беглец бесчестный! —Кричит Фарлафу неизвестный. —Презренный, дай себя догнать!Дай голову с тебя сорвать!”Фарлаф, узнавши глас Рогдая,Со страха скорчась, обмирал,И, верной смерти ожидая,Коня еще быстрее гнал.Так точно заяц торопливый,Прижавши уши боязливо,По кочкам, полем, сквозь лесаСкачками мчится ото пса.На месте славного побегаВесной растопленного снегаПотоки мутные теклиИ рыли влажну грудь земли.Ко рву примчался конь ретивый,Взмахнул хвостом и белой гривой,Бразды стальные закусилИ через ров перескочил;Но робкий всадник вверх ногамиСвалился тяжко в грязный ров,Земли не взвидел с небесамиИ смерть принять уж был готов.Рогдай к оврагу подлетает;Жестокий меч уж занесен;“Погибни, трус! умри!” вещает…Вдруг узнает Фарлафа он;Глядит, и руки опустились;Досада, изумленье, гневВ его чертах изобразились;Скрипя зубами, онемев,Герой, с поникшею главоюСкорей отъехав ото рва,Бесился… но едва, едваСам не смеялся над собою. Тогда он встретил под горойСтарушечку чуть-чуть живую,Горбатую, совсем седую.Она дорожною клюкойЕму на север указала.“Ты там найдешь его”, сказала.Рогдай весельем закипелИ к верной смерти полетел. А наш Фарлаф? Во рву остался,Дохнуть не смея; про себяОн, лежа, думал: жив ли я?Куда соперник злой девался?Вдруг слышит прямо над собойСтарухи голос гробовой:“Встань, молодец: все тихо в поле,Ты никого не встретишь боле;Я привела тебе коня;Вставай, послушайся меня”. Смущенный витязь поневолеПолзком оставил грязный ров;Окрестность робко озирая,Вздохнул и молвил оживая:“Ну, слава богу, я здоров!” “Поверь! — старуха продолжала: —Людмилу мудрено сыскать;Она далеко забежала;Не нам с тобой ее достать.Опасно разъезжать по свету;Ты, право, будешь сам не рад.Последуй моему совету,Ступай тихохонько назад.Под Киевом, в уединенье,В своем наследственном селеньеОстанься лучше без забот:От нас Людмила не уйдет”. Сказав, исчезла. В нетерпеньеБлагоразумный наш геройТотчас отправился домой,Сердечно позабыв о славеИ даже о княжне младой;И шум малейший по дубраве,Полет синицы, ропот водЕго бросали в жар и в пот. Меж тем Руслан далеко мчится;В глуши лесов, в глуши полейПривычной думою стремитсяК Людмиле, радости своей,И говорит: “найду ли друга?Где ты, души моей супруга?Увижу ль я твой светлый взор?Услышу ль нежный разговор?Иль суждено, чтоб чародеяТы вечной пленницей былаИ, скорбной девою старея,В темнице мрачной отцвела?Или соперник дерзновенныйПридёт?.. Нет, нет, мой друг бесценный!Еще при мне мой верный меч,Еще глава не пала с плеч”. Однажды, темною порою,По камням берегом крутымНаш витязь ехал над рекою.Всё утихало. Вдруг за нимСтрелы мгновенное жужжанье,Кольчуги звон и крик и ржаньеИ топот по полю глухой.“Стой!” грянул голос громовой.Он оглянулся: в поле чистом,Подняв копье, летит со свистомСвирепый всадник, и грозойПомчался князь ему навстречу.“Aгa! догнал тебя! постой! —Кричит наездник удалой: —Готовься, друг, на смертну сечу;Теперь ложись средь здешних мест;А там ищи своих невест”.Руслан вспылал, вздрогнул от гнева;Он узнает сей буйный глас… Друзья мои! а наша дева?Оставим витязей на час;О них опять я вспомню вскоре.А то давно пора бы мнеПодумать о младой княжнеИ об ужасном Черноморе. Моей причудливой мечтыНаперсник иногда нескромный,Я рассказал, как ночью темнойЛюдмилы нежной красотыОт воспаленного РусланаСокрылись вдруг среди тумана.Несчастная! когда злодей,Рукою мощною своейТебя сорвав с постели брачной,Взвился, как вихорь, к облакамСквозь тяжкий дым и воздух мрачныйИ вдруг умчал к своим горам —Ты чувств и памяти лишиласьИ в страшном замке колдуна,Безмолвна, трепетна, бледна,В одно мгновенье очутилась. С порога хижины моейТак видел я, средь летних дней,Когда за курицей трусливойСултан курятника спесивый,Петух мой по двору бежалИ сладострастными крыламиУже подругу обнимал;Над ними хитрыми кругамиЦыплят селенья старый вор,Прияв губительные меры,Носился, плавал коршун серыйИ пал как молния на двор.Взвился, летит. В когтях ужасныхВо тьму расселин безопасныхУносит бедную злодей.Напрасно, горестью своейИ хладным страхом пораженный,Зовет любовницу петух. ..Он видит лишь летучий пух,Летучим ветром занесенный. До утра юная княжнаЛежала, тягостным забвеньем,Как будто страшным сновиденьем,Объята — наконец онаОчнулась, пламенным волненьемИ смутным ужасом полна;Душой летит за наслажденьем,Кого-то ищет с упоеньем;“Где ж милый, — шепчет, — где супруг?”Зовет и помертвела вдруг.Глядит с боязнию вокруг.Людмила, где твоя светлица?Лежит несчастная девицаСреди подушек пуховых,Под гордой сенью балдахина;Завесы, пышная перинаВ кистях, в узорах дорогих;Повсюду ткани парчевые;Играют яхонты, как жар;Кругом курильницы златыеПодъемлют ароматный пар;Довольно… благо мне не надоОписывать волшебный дом;Уже давно ШехеразадаМеня предупредила в том.Но светлый терем не отрада,Когда не видим друга в нём. Три девы, красоты чудесной,В одежде легкой и прелестнойКняжне явились, подошлиИ поклонились до земли.Тогда неслышными шагамиОдна поближе подошла;Княжне воздушными перстамиЗлатую косу заплелаС искусством, в наши дни не новым,И обвила венцом перловымОкружность бледного чела.За нею, скромно взор склоняя,Потом приближилась другая;Лазурный, пышный сарафанОдел Людмилы стройный стан;Покрылись кудри золотые,И грудь, и плечи молодыеФатой, прозрачной, как туман.Покров завистливый лобзаетКрасы, достойные небес,И обувь легкая сжимаетДве ножки, чудо из чудес.Княжне последняя девицаЖемчужный пояс подает.Меж тем незримая певицаВеселы песни ей поет.Увы, ни камни ожерелья,Ни сарафан, ни перлов ряд,Ни песни лести и весельяЕе души не веселят;Напрасно зеркало рисуетЕе красы, ее наряд;Потупя неподвижный взгляд,Она молчит, она тоскует. Те, кои, правду возлюбя,На темном сердца дне читали,Конечно знают про себя,Что если женщина в печалиСквозь слез, украдкой, как-нибудь,На зло привычке и рассудку,Забудет в зеркало взглянуть —То грустно ей уж не на шутку. Но вот Людмила вновь одна.Не зная, что начать, онаК окну решетчату подходит,И взор ее печально бродитВ пространстве пасмурной дали.Всё мертво. Снежные равниныКоврами яркими легли;Стоят угрюмых гор вершиныВ однообразной белизнеИ дремлют в вечной тишине;Кругом не видно дымной кровли,Не видно путника в снегах,И звонкий рог веселой ловлиВ пустынных не трубит горах;Лишь изредка с унылым свистомБунтует вихорь в поле чистомИ на краю седых небесКачает обнаженный лес. В слезах отчаянья, ЛюдмилгОт ужаса лицо закрыла.Увы, что ждет ее теперь!Бежит в серебряную дверь;Она с музыкой отворилась,И наша дева очутиласьВ саду. Пленительный предел:Прекраснее садов АрмидыИ тех, которыми владелЦарь Соломон иль князь Тавриды.Пред нею зыблются, шумятВеликолепные дубровы;Аллеи пальм и лес лавровый,И благовонных миртов ряд,И кедров гордые вершины,И золотые апельсиныЗерцалом вод отражены;Пригорки, рощи и долиныВесны огнем оживлены;С прохладой вьется ветер майскийСредь очарованных полей,И свищет соловей китайскийВо мраке трепетных ветвей;Летят алмазные фонтаныС веселым шумом к облакам;Под ними блещут истуканыИ, мнится, живы; Фидий сам,Питомец Феба и Паллады,Любуясь ими, наконец,Свой очарованный резецИз рук бы выронил с досады.Дробясь о мраморны преграды,Жемчужной, огненной дугойВалятся, плещут водопады;И ручейки в тени леснойЧуть вьются сонною волной.Приют покоя и прохлады,Сквозь вечну зелень здесь и тамМелькают светлые беседки;Повсюду роз живые веткиЦветут и дышат по тропам.Но безутешная ЛюдмилаИдет, идет и не глядит;Волшебства роскошь ей постыла,Ей грустен неги светлый вид;Куда, сама не зная, бродит,Волшебный сад кругом обходит,Свободу горьким дав слезам,И взоры мрачные возводитК неумолимым небесам.Вдруг осветился взор прекрасный;К устам она прижала перст;Казалось, умысел ужасныйРождался… Страшный путь отверст:Высокий мостик над потокомПред ней висит на двух скалах;В уныньи тяжком и глубокомОна подходит — и в слезахНа воды шумные взглянула,Ударила, рыдая, в грудь,В волнах решилась утонуть,Однако в воды не прыгнулаИ дале продолжала путь. Моя прекрасная Людмила,По солнцу бегая с утра,Устала, слезы осушила,В душе подумала: пора!На травку села, оглянулась —И вдруг над нею сень шатра,Шумя, с прохладой развернулаОбед роскошный перед ней;Прибор из яркого кристалла;И в тишине из-за ветвейНезрима арфа заиграла.Дивится пленная княжна,Но втайне думает она:“Вдали от милого, в неволе,Зачем мне жить на свете боле?О ты, чья гибельная страстьМеня терзает и лелеет,Мне не страшна злодея власть,Людмила умереть умеет!Не нужно мне твоих шатров,Ни скучных песен, ни пиров —Не стану есть, не буду слушать,Умру среди твоих садов!”Подумала — и стала кушать. Княжна встает, и вмиг шатер,И пышной роскоши прибор,И звуки арфы… всё пропало;Попрежнему все тихо стало;Людмила вновь одна в садахСкитается из рощи в рощи;Меж тем в лазурных небесахПлывет луна, царица нощи,Находит мгла со всех сторонИ тихо на холмах почила;Княжну невольно клонит сон,И вдруг неведомая силаНежней, чем вешний ветерок,Ее на воздух поднимает,Несет по воздуху в чертогИ осторожно опускаетСквозь фимиам вечерних розНа ложе грусти, ложе слез.Три девы вмиг опять явилисьИ вкруг нее засуетились,Чтоб на ночь пышный снять убор;Но их унылый, смутный взорИ принужденное молчаньеЯвляли втайне состраданьеИ немощный судьбам укор.Но поспешим: рукой их нежнойРаздета сонная княжна;Прелестна прелестью небрежной,В одной сорочке белоснежнойЛожится почивать она.Со вздохом девы поклонились,Скорей как можно удалилисьИ тихо притворили дверь.Что ж наша пленница теперь!Дрожит как лист, дохнуть не смеет;Хладеют перси, взор темнеет;Мгновенный сон от глаз бежит;Не спит, удвоила вниманье,Недвижно в темноту глядит…Всё мрачно, мертвое молчанье!Лишь сердца слышит трепетанье…И мнится… шепчет тишина;Идут — идут к ее постеле;В подушки прячется княжна —И вдруг… о страх!.. и в самом делеРаздался шум; озаренаМгновенным блеском тьма ночная,Мгновенно дверь отворена;Безмолвно, гордо выступая,Нагими саблями сверкая,Арапов длинный ряд идетПопарно, чинно, сколь возможно,И на подушках осторожноСедую бороду несет;И входит с важностью за нею,Подъяв величественно шею,Горбатый карлик из дверей:Его-то голове обритой,Высоким колпаком покрытой,Принадлежала борода.Уж он приближился: тогдаКняжна с постели соскочила,Седого карлу за колпакРукою быстрой ухватила,Дрожащий занесла кулакИ в страхе завизжала так,Что всех арапов оглушила.Трепеща, скорчился бедняк,Княжны испуганной бледнее;Зажавши уши поскорее,Хотел бежать, но в бородеЗапутался, упал и бьется;Встает, упал; такой бедеАрапов черный рой мятется,Шумят, толкаются, бегут,Хватают колдуна в охапкуИ вон распутывать несут,Оставя у Людмилы шапку. Но что-то добрый витязь наш?Вы помните ль неждану встречу?Бери свой быстрый карандаш,Рисуй, Орловский, ночь и сечу!При свете трепетном луныСразились витязи жестоко;Сердца их гневом стеснены,Уж копья брошены далеко,Уже мечи раздроблены,Кольчуги кровию покрыты,Щиты трещат, в куски разбиты…Они схватились на конях;Взрывая к небу черный прах,Под ними борзы кони бьются;Борцы, недвижно сплетены,Друг друга стиснув, остаются,Как бы к седлу пригвождены;Их члены злобой сведены;Переплелись и костенеют;По жилам быстрый огнь бежит;На вражьей груди грудь дрожит —И вот колеблются, слабеют —Кому-то пасть… вдруг витязь мой,Вскипев, железною рукойС седла наездника срывает,Подъемлет, держит над собойИ в волны с берега бросает.“Погибни! — грозно восклицает; —Умри, завистник злобный мой!” Ты догадался, мой читатель,С кем бился доблестный Руслан:То был кровавых битв искатель,Рогдай, надежда киевлян,Людмилы мрачный обожатель.Он вдоль днепровских береговИскал соперника следов;Нашел, настиг, но прежня силаПитомцу битвы изменила,И Руси древний удалецВ пустыне свой нашел конец.И слышно было, что РогдаяТех вод русалка молодаяНа хладны перси принялаИ, жадно витязя лобзая,На дно со смехом увлекла,И долго после, ночью темной,Бродя близ тихих берегов,Богатыря призрак огромныйПугал пустынных рыбаков. Напрасно вы в тени таилисьДля мирных, счастливых друзей,Стихи мои! Вы не сокрылисьОт гневных зависти очей.Уж бледный критик, ей в услугу,Вопрос мне сделал роковой:Зачем Русланову подругу,Как бы на смех ее супругу,Зову и девой и княжной?Ты видишь, добрый мой читатель,Тут злобы черную печать!Скажи, Зоил, скажи, предатель,Ну как и что мне отвечать?Красней, несчастный, бог с тобою!Красней, я спорить не хочу;Довольный тем, что прав душою,В смиренной кротости молчу.Но ты поймешь меня, Климена,Потупишь томные глаза,Ты, жертва скучного Гимена…Я вижу: тайная слезаПадет на стих мой, сердцу внятный;Ты покраснела, взор погас;Вздохнула молча… вздох понятный!Ревнивец: бойся, близок час;Амур с Досадой своенравнойВступили в смелый заговор,И для главы твоей бесславнойГотов уж мстительный убор. Уж утро хладное сиялоНа темени полнощных гор;Но в дивном замке всё молчало.В досаде скрытой Черномор,Без шапки, в утреннем халате,Зевал сердито на кровати.Вокруг брады его седойРабы толпились молчаливы,И нежно гребень костянойРасчесывал ее извивы;Меж тем, для пользы и красы,На бесконечные усыЛились восточны ароматы,И кудри хитрые вились;Как вдруг, откуда ни возьмись,В окно влетает змий крылатый:Гремя железной чешуей,Он в кольца быстрые согнулсяИ вдруг Наиной обернулсяПред изумленною толпой.“Приветствую тебя, — сказала, —Собрат, издавна чтимый мной!Досель я Черномора зналаОдною громкою молвой;Но тайный рок соединяетТеперь нас общею враждой;Тебе опасность угрожает,Нависла туча над тобой;И голос оскорбленной честиМеня к отмщению зовет”. Со взором, полным хитрой лестиЕй карла руку подаст,Вещая: “дивная Наина!Мне драгоценен твой союз.Мы посрамим коварство Финна;Но мрачных козней не боюсь;Противник слабый мне не страшен;Узнай чудесный жребий мой:Сей благодатной бородойНедаром Черномор украшен.Доколь власов ее седыхВраждебный меч не перерубит,Никто из витязей лихих,Никто из смертных не погубитМалейших замыслов моих;Моею будет век Людмила,Руслан же гробу обречен!”И мрачно ведьма повторила:“Погибнет он! погибнет он!”Потом три раза прошипела,Три раза топнула ногойИ черным змием улетела. Блистая в ризе парчевой,Колдун, колдуньей ободренный,Развеселясь, решился вновьНести к ногам девицы пленнойУсы, покорность и любовь.Разряжен карлик бородатый,Опять идет в ее палаты;Проходит длинный комнат ряд:Княжны в них нет. Он дале, в сад,В лавровый лес, к решетке сада,Вдоль озера, вкруг водопада,Под мостики, в беседки… нет!Княжна ушла, пропал и след!Кто выразит его смущенье,И рев, и трепет исступленья?С досады дня не взвидел он.Раздался карлы дикий стон:“Сюда, невольники, бегите!Сюда, надеюсь я на вас!Сейчас Людмилу мне сыщите!Скорее, слышите ль? сейчас!Не то — шутите вы со мною —Всех удавлю вас бородою!” Читатель, расскажу ль тебе,Куда красавица девалась?Всю ночь она своей судьбеВ слезах дивилась и — смеялась.Ее пугала борода,Но Черномор уж был известен,И был смешон, а никогдаСо смехом ужас несовместен.Навстречу утренним лучамПостель оставила ЛюдмилаИ взор невольный обратилаК высоким, чистым зеркалам;Невольно кудри золотыеС лилейных плеч приподняла;Невольно волосы густыеРукой небрежной заплела;Свои вчерашние нарядыНечаянно в углу нашла;Вздохнув, оделась и с досадыТихонько плакать начала;Однако с верного стеклаВздыхая не сводила взора,И девице пришло на ум,В волненьи своенравных дум,Примерить шапку Черномора.Всё тихо, никого здесь нет;Никто на девушку не взглянет…А девушке в семнадцать летКакая шапка не пристанет!Рядиться никогда не лень!Людмила шапкой завертела;На брови, прямо, набекрень,И задом наперед надела.И что ж? о чудо старых дней!Людмила в зеркале пропала;Перевернула — перед нейЛюдмила прежняя предстала;Назад надела — снова нет;Сняла — я в зеркале! “Прекрасно!Добро, колдун, добро, мой свет!Теперь мне здесь уж безопасно;Теперь избавлюсь от хлопот!”И шапку старого злодеяКняжна, от радости краснея,Надела задом наперед. Но возвратимся же к герою.Не стыдно ль заниматься намТак долго шапкой, бородою,Руслана поруча судьбам?Свершив с Рогдаем бой жестокий,Проехал он дремучий лес;Пред ним открылся дол широкийПри блеске утренних небес.Трепещет витязь поневоле:Он видит старой битвы поле.Вдали всё пусто; здесь и тамЖелтеют кости; по холмамРазбросаны колчаны, латы;Где сбруя, где заржавый щит;В костях руки здесь меч лежит;Травой оброс там шлем косматый,И старый череп тлеет в нем;Богатыря там остов целыйС его поверженным конемЛежит недвижный; копья, стрелыВ сырую землю вонзены,И мирный плющ их обвивает…Ничто безмолвной тишиныПустыни сей не возмущает,И солнце с ясной вышиныДолину смерти озаряет. Со вздохом витязь вкруг себяВзирает грустными очами.“О поле, поле, кто тебяУсеял мертвыми костями?Чей борзый конь тебя топталВ последний час кровавой битвы?Кто на тебе со славой пал?Чьи небо слышало молитвы?Зачем же, поле, смолкло тыИ поросло травой забвенья?..Времен от вечной темноты,Быть может, нет и мне спасенья!Быть может, на холме немомПоставят тихий гроб Русланов,И струны громкие БаяновНе будут говорить о нем!” Но вскоре вспомнил витязь мой,Что добрый меч герою нуженИ даже панцирь; а геройС последней битвы безоружен.Обходит поле он вокруг;В кустах, среди костей забвенных,В громаде тлеющих кольчуг,Мечей и шлемов раздробленныхСебе доспехов ищет он.Проснулись гул и степь немая,Поднялся в поле треск и звон;Он поднял щит, не выбирая,Нашел и шлем и звонкий рог;Но лишь меча сыскать не мог.Долину брани объезжая,Он видит множество мечей,Но все легки, да слишком малы,А князь красавец был не вялый,Не то, что витязь наших дней.Чтоб чем-нибудь играть от скуки,Копье стальное взял он в руки,Кольчугу он надел на грудьИ далее пустился в путь. Уж побледнел закат румяныйНад усыпленною землей;Дымятся синие туманыИ всходит месяц золотой;Померкла степь. Тропою темнойЗадумчив едет наш РусланИ видит: сквозь ночной туманВдали чернеет холм огромныйИ что-то страшное храпит.Он ближе к холму, ближе — слышит:Чудесный холм как будто дышит.Руслан внимает и глядитБестрепетно, с покойным духом;Но, шевеля пугливым ухом,Конь упирается, дрожит,Трясет упрямой головою,И грива дыбом поднялась.Вдруг холм, безоблачной луноюВ тумане бледно озарясь,Яснеет; смотрит храбрый князь —И чудо видит пред собою.Найду ли краски и слова?Пред ним живая голова.Огромны очи сном объяты;Храпит, качая шлем пернатый,И перья в темной высоте,Как тени, ходят, развеваясь.В своей ужасной красотеНад мрачной степью возвышаясь,Безмолвием окружена,Пустыни сторож безымянной,Руслану предстоит онаГромадой грозной и туманной.В недоуменьи хочет онТаинственный разрушить сон.Вблизи осматривая диво,Объехал голову кругомИ стал пред носом молчаливо;Щекотит ноздри копием,И, сморщась, голова зевнула,Глаза открыла и чихнула…Поднялся вихорь, степь дрогнула,Взвилася пыль; с ресниц, с усов,С бровей слетела стая сов;Проснулись рощи молчаливы,Чихнуло эхо — конь ретивыйЗаржал, запрыгал, отлетел,Едва сам витязь усидел,И вслед раздался голос шумный:“Куда ты, витязь неразумный?Ступай назад, я не шучу!Как раз нахала проглочу!”Руслан с презреньем оглянулся,Браздами удержал коняИ с гордым видом усмехнулся.“Чего ты хочешь от меня? —Нахмурясь, голова вскричала. —Вот гостя мне судьба послала!Послушай, убирайся прочь!Я спать хочу, теперь уж ночь,Прощай!” Но витязь знаменитый,Услыша грубые слова,Воскликнул с важностью сердитой:“Молчи, пустая голова!Слыхал я истину бывало:Хоть лоб широк, да мозгу мало!Я еду, еду, не свищу,А как наеду, не спущу!” Тогда, от ярости немея,Стесненной злобой пламенея,Надулась голова; как жар,Кровавы очи засверкали;Напенясь, губы задрожали,Из уст, ушей поднялся пар —И вдруг она, что было мочи,Навстречу князю стала дуть;Напрасно конь, зажмуря очи,Склонив главу, натужа грудь,Сквозь вихорь, дождь и сумрак ночиНеверный продолжает путь;Объятый страхом, ослепленный,Он мчится вновь, изнеможенный,Далече в поле отдохнуть.Вновь обратиться витязь хочет —Вновь отражен, надежды нет!А голова ему вослед,Как сумасшедшая, хохочет,Гремит: “ай, витязь! ай герой!Куда ты? тише, тише, стой!Эй, витязь, шею сломишь даром;Не трусь, наездник, и меняПорадуй хоть одним ударом,Пока не заморил коня”.И между тем она герояДразнила страшным языком.Руслан, досаду в сердце кроя;Грозит ей молча копием,Трясет его рукой свободной,И, задрожав, булат холодныйВонзился в дерзостный язык.И кровь из бешеного зеваРекою побежала вмиг.От удивленья, боли, гнева,В минуту дерзости лишась,На князя голова глядела,Железо грызла и бледнела.В спокойном духе горячась,Так иногда средь нашей сценыПлохой питомец Мельпомены,Внезапным свистом оглушен,Уж ничего не видит он,Бледнеет, ролю забывает,Дрожит, поникнув головой,И заикаясь умолкаетПеред насмешливой толпой.Счастливым пользуясь мгновеньем,К объятой голове смущеньем,Как ястреб богатырь летитС подъятой, грозною десницейИ в щеку тяжкой рукавицейС размаха голову разит;И степь ударом огласилась;Кругом росистая траваКровавой пеной обагрилась,И, зашатавшись, головаПеревернулась, покатилась,И шлем чугунный застучал.Тогда на месте опустеломМеч богатырский засверкал.Наш витязь в трепете веселомЕго схватил и к головеПо окровавленной травеБежит с намереньем жестокимЕй нос и уши обрубить;Уже Руслан готов разить,Уже взмахнул мечом широким —Вдруг, изумленный, внемлет онГлавы молящей жалкий стон…И тихо меч он опускает,В нем гнев свирепый умирает,И мщенье бурное падетВ душе, моленьем усмиренной:Так на долине тает лед,Лучом полудня пораженный. “Ты вразумил меня, герой, —Со вздохом голова сказала: —Твоя десница доказала,Что я виновен пред тобой;Отныне я тебе послушен;Но, витязь, будь великодушен!Достоин плача жребий мой.И я был витязь удалой!В кровавых битвах супостатаСебе я равного не зрел;Счастлив, когда бы не имелСоперником меньшого брата!Коварный, злобный Черномор,Ты, ты всех бед моих виною!Семейства нашего позор,Рожденный карлой, с бородою,Мой дивный рост от юных днейНе мог он без досады видетьИ стал за то в душе своейМеня, жестокий, ненавидеть.Я был всегда немного прост,Хотя высок; а сей несчастный,Имея самый глупый рост,Умен как бес — и зол ужасно.Притом же, знай, к моей беде,В его чудесной бородеТаится сила роковая,И, всё на свете презирая,Доколе борода цела —Изменник не страшится зла.Вот он однажды с видом дружбы“Послушай, — хитро мне сказал, —Не откажись от важной службы:Я в черных книгах отыскал,Что за восточными горамиНа тихих моря берегах,В глухом подвале, под замкамиХранится меч — и что же? страх!Я разобрал во тьме волшебной,Что волею судьбы враждебнойСей меч известен будет нам;Что нас он обоих погубит:Мне бороду мою отрубит,Тебе главу; суди же сам,Сколь важно нам приобретеньеСего созданья злых духов!”“Ну, что же? где тут затрудненье? —Сказал я карле, — я готов;Иду, хоть за пределы света”.И сосну на плечо взвалил,А на другое для советаЗлодея брата посадил;Пустился в дальную дорогу,Шагал, шагал и, слава богу,Как бы пророчеству на зло,Всё счастливо сначало шло.За отдаленными горамиНашли мы роковой подвал;Я разметал его рукамиИ потаенный меч достал.Но нет! судьба того хотела:Меж нами ссора закипела —И было, признаюсь, о чем!Вопрос: кому владеть мечом?Я спорил, карла горячился;Бранились долго; наконецУловку выдумал хитрец,Притих и будто бы смягчился.“Оставим бесполезный спор, —Сказал мне важно Черномор: —Мы тем союз наш обесславим;Рассудок в мире жить велит;Судьбе решить мы предоставим,Кому сей меч принадлежит.К земле приникнем ухом оба(Чего не выдумает злоба!),И кто услышит первый звон,Тот и владей мечом до гроба”.Сказал и лег на землю он.Я сдуру также растянулся;Лежу, не слышу ничего,Смекая: обману его!Но сам жестоко обманулся.Злодей в глубокой тишине,Привстав, на цыпочках ко мнеПодкрался сзади, размахнулся;Как вихорь свистнул острый меч,И прежде, чем я оглянулся,Уж голова слетела с плеч —И сверхъестественная силаВ ней жизни дух остановилаМой остов тернием оброс;Вдали, в стране, людьми забвенной,Истлел мой прах непогребенный;Но злобный карла перенесМеня в сей край уединенный,Где вечно должен был стеречьТобой сегодня взятый меч.О витязь! Ты храним судьбою,Возьми его, и бог с тобою!Быть может, на своем путиТы карлу-чародея встретишь —Ах, если ты его заметишь,Коварству, злобе отомсти!И наконец я счастлив буду,Спокойно мир оставлю сей —И в благодарности моейТвою пощечину забуду”. Я каждый день, восстав от сна,Благодарю сердечно богаЗа то, что в наши временаВолшебников не так уж много.К тому же — честь и слава им! —Женитьбы наши безопасны…Их замыслы не так ужасныМужьям, девицам молодым.Но есть волшебники другие,Которых ненавижу я:Улыбка, очи голубыеИ голос милый — о друзья!Не верьте им: они лукавы!Страшитесь, подражая мне,Их упоительной отравы,И почивайте в тишине. Поэзии чудесный гений,Певец таинственных видений,Любви, мечтаний и чертей,Могил и рая верный житель,И музы ветреной моейНаперсник, пестун и хранитель!Прости мне, северный Орфей,Что в повести моей забавнойТеперь вослед тебе лечуИ лиру музы своенравнойВо лжи прелестной обличу. Друзья мои, вы все слыхали,Как бесу в древни дни злодейПредал сперва себя с печали,А там и души дочерей;Как после щедрым подаяньем,Молитвой, верой, и постом,И непритворным покаяньемСнискал заступника в святом;Как умер он и как заснулиЕго двенадцать дочерей:И нас пленили, ужаснулиКартины тайных сих ночей,Сии чудесные виденья,Сей мрачный бес, сей божий гнев,Живые грешника мученьяИ прелесть непорочных дев.Мы с ними плакали, бродилиВокруг зубчатых замка стен,И сердцем тронутым любилиИх тихий сон, их тихий плен;Душой Вадима призывали,И пробужденье зрели их,И часто инокинь святыхНа гроб отцовский провожали.И что ж, возможно ль?.. нам солгали!Но правду возвещу ли я? Младой Ратмир, направя к югуНетерпеливый бег коня,Уж думал пред закатом дняНагнать Русланову супругу.Но день багряный вечерел;Напрасно витязь пред собоюВ туманы дальние смотрел:Всё было пусто над рекою.Зари последний луч горелНад ярко-позлащенным бором.Наш витязь мимо черных скалТихонько проезжал и взоромНочлега меж дерев искал.Он на долину выезжаетИ видит: замок на скалахЗубчаты стены возвышает;Чернеют башни на углах;И дева по стене высокой,Как в море лебедь одинокой,Идет, зарей освещена;И девы песнь едва слышнаДолины в тишине глубокой. “Ложится в поле мрак ночной;От волн поднялся ветер хладный.Уж поздно, путник молодой!Укройся в терем наш отрадный. “Здесь ночью нега и покой,А днем и шум и пированье.Приди на дружное признанье,Приди, о путник молодой! “У нас найдешь красавиц рой;Их нежны речи и лобзанье.Приди на тайное призванье,Приди, о путник молодой! “Тебе мы с утренней зарейНаполним кубок на прощанье.Приди на мирное призванье,Приди, о путник молодой! “Ложится в поле мрак ночной;От волн поднялся ветер хладный.Уж поздно, путник молодой!Укройся в терем наш отрадный”. Она манит, она поет;И юный хан уж под стеною:Его встречают у воротДевицы красные толпою;При шуме ласковых речейОн окружен; с него не сводятОни пленительных очей;Две девицы коня уводят;В чертоги входит хан младой,За ним отшельниц милых рой;Одна снимает шлем крылатый,Другая кованые латы,Та меч берет, та пыльный щит;Одежда неги заменитЖелезные доспехи брани.Но прежде юношу ведутК великолепной русской бани.Уж волны дымные текутВ ее серебряные чаны,И брызжут хладные фонтаны;Разостлан роскошью ковер;На нем усталый хан ложится;Прозрачный пар над ним клубитсяПотупя неги полный взор,Прелестные, полунагие,В заботе нежной и немой,Вкруг хана девы молодыеТеснятся резвою толпой.Над рыцарем иная машетВетвями молодых берез,И жар от них душистый пашет;Другая соком вешних розУсталы члены прохлаждаетИ в ароматах потопляетТемнокудрявые власы.Восторгом витязь упоенныйУже забыл Людмилы пленнойНедавно милые красы;Томится сладостным желаньем;Бродящий взор его блестит,И, полный страстным ожиданьем,Он тает сердцем, он горит. Но вот выходит он из бани.Одетый в бархатные ткани,В кругу прелестных дев, РатмирСадится за богатый пир.Я не Омер: в стихах высокихОн может воспевать одинОбеды греческих дружинИ звон и пену чаш глубоких.Милее, по следам Парни,Мне славить лирою небрежнойИ наготу в ночной тени,И поцелуй любови нежной!Луною замок озарен;Я вижу терем отдаленный,Где витязь томный, воспаленныйВкушает одинокий сон;Его чело, его ланитыМгновенным пламенем горят;Его уста полуоткрытыЛобзанье тайное манят;Он страстно, медленно вздыхает,Он видит их — и в пылком снеПокровы к сердцу прижимает.Но вот в глубокой тишинеДверь отворилась: пол ревнивыйСкрыпит под ножкой торопливой,И при серебряной лунеМелькнула дева. Сны крылаты,Сокройтесь, отлетите прочь!Проснись — твоя настала ночь!Проснися — дорог миг утраты!..Она подходит, он лежитИ в сладострастной неге дремлет;Покров его с одра скользит,И жаркий пух чело объемлет.В молчаньи дева перед нимСтоит недвижно, бездыханна,Как лицемерная ДианаПред милым пастырем своим;И вот она, на ложе ханаКоленом опершись одним,Вздохнув, лицо к нему склоняетС томленьем, с трепетом живым,И сон счастливца прерываетЛобзаньем страстным и немым… Но, други, девственная лираУмолкла под моей рукой;Слабеет робкий голос мой —Оставим юного Ратмира;Не смею песней продолжать:Руслан нас должен занимать,Руслан, сей витязь беспримерный,В душе герой, любовник верный.Упорным боем утомлен,Под богатырской головоюОн сладостный вкушает сон.Но вот уж раннею зареюСияет тихий небосклон;Всё ясно; утра луч игривыйГлавы косматый лоб златит.Руслан встает, и конь ретивыйУж витязя стрелою мчит. И дни бегут; желтеют нивы;С дерев спадает дряхлый лист;В лесах осенний ветра свистПевиц пернатых заглушает;Тяжелый, пасмурный туманНагие холмы обвивает;Зима приближилась — РусланСвой путь отважно продолжаетНа дальный север; с каждым днемПреграды новые встречает:То бьется он с богатырем,То с ведьмою, то с великаном,То лунной ночью видит он,Как будто сквозь волшебный сон,Окружены седым туманом,Русалки, тихо на ветвяхКачаясь, витязя младогоС улыбкой хитрой на устахМанят, не говоря ни слова…Но тайным промыслом храним,Бесстрашный витязь невредим;В его душе желанье дремлет,Он их не видит, им не внемлет,Одна Людмила всюду с ним. Но между тем, никем не зрима,От нападений колдунаВолшебной шапкою хранима,Что делает моя княжна,Моя прекрасная Людмила?Она, безмолвна и уныла,Одна гуляет по садам,О друге мыслит и вздыхает,Иль, волю дав своим мечтам,К родимым киевским полямВ забвеньи сердца улетает;Отца и братьев обнимает,Подружек видит молодыхИ старых мамушек своих —Забыты плен и разлученье!Но вскоре бедная княжнаСвое теряет заблужденьеИ вновь уныла и одна.Рабы влюбленного злодея,И день и ночь, сидеть не смея,Меж тем по замку, по садамПрелестной пленницы искали,Метались, громко призывали,Однако всё по пустякам.Людмила ими забавлялась:В волшебных рощах иногдаБез шапки вдруг она являласьИ кликала: “сюда, сюда!”И все бросались к ней толпою;Но в сторону — незрима вдруг —Она неслышною стопоюОт хищных убегала рук.Везде всечасно замечалиЕе минутные следы:То позлащенные плодыНа шумных ветвях исчезали,То капли ключевой водыНа луг измятый упадали:Тогда наверно в замке знали,Что пьет иль кушает княжна.На ветвях кедра иль березыСкрываясь по ночам, онаМинутного искала сна —Но только проливала слезы,Звала супруга и покой,Томилась грустью и зевотой,И редко, редко пред зарей,Склонясь ко древу головой,Дремала тонкою дремотой;Едва редела ночи мгла,Людмила к водопаду шлаУмыться хладною струею:Сам карла утренней пороюОднажды видел из палат,Как под невидимой рукоюПлескал и брызгал водопад.С своей обычною тоскоюДо новой ночи, здесь и там,Она бродила по садам;Нередко под вечер слыхалиЕе приятный голосок;Нередко в рощах поднималиИль ею брошенный венок,Или клочки персидской шали,Или заплаканный платок. Жестокой страстью уязвленный,Досадой, злобой омраченный,Колдун решился наконецПоймать Людмилу непременно.Так Лемноса хромой кузнец,Прияв супружеский венецИз рук прелестной Цитереи,Раскинул сеть ее красам,Открыв насмешливым богамКиприды нежные затеи… Скучая, бедная княжнаВ прохладе мраморной беседкиСидела тихо близ окнаИ сквозь колеблемые веткиСмотрела на цветущий луг.Вдруг слышит — кличут: “милый друг!”И видит верного Руслана.Его черты, походка, стан;Но бледен он, в очах туман,И на бедре живая рана —В ней сердце дрогнуло. “Руслан!Руслан!.. он точно!” И стрелоюК супругу пленница летит,В слезах, трепеща, говорит:“Ты здесь… ты ранен… что с тобою?”Уже достигла, обняла:О ужас… призрак исчезает!Княжна в сетях; с ее челаНа землю шапка упадает.Хладея, слышит грозный крик„Она моя!” и в тот же мигЗрит колдуна перед очами.Раздался девы жалкий стон,Падет без чувств — и дивный сонОбъял несчастную крылами. Что будет с бедною княжной!О страшный вид: волшебник хилый (3)Ласкает дерзостной рукойМладые прелести Людмилы!Ужели счастлив будет он?Чу… вдруг раздался рога звон,И кто-то карлу вызывает.В смятеньи, бледный чародейНа деву шапку надевает;Трубят опять; звучней, звучней!И он летит к безвестной встрече,Закинув бороду за плечи. Ax, как мила моя княжна!Мне нрав ее всего дороже:Она чувствительна, скромна,Любви супружеской верна,Немножко ветрена… так что же?Еще милее тем она.Всечасно прелестию новойУмеет нас она пленить;Скажите: можно ли сравнитьЕе с Дельфирою суровой?Одной — судьба послала дарОбворожать сердца и взоры;Ее улыбка, разговорыВо мне любви рождают жар.А та — под юбкою гусар,Лишь дайте ей усы да шпоры!Блажен, кого под вечерокВ уединенный уголокМоя Людмила поджидаетИ другом сердца назовет;Но, верьте мне, блажен и тот,Кто от Дельфиры убегаетИ даже с нею незнаком.Да, впрочем, дело не о том!Но кто трубил? Кто чародеяНа сечу грозну вызывал?Кто колдуна перепугал?Руслан. Он, местью пламенея,Достиг обители злодея.Уж витязь под горой стоит,Призывный рог, как буря, воет,Нетерпеливый конь кипитИ снег копытом мочным роет.Князь карлу ждет. Внезапно онПо шлему крепкому стальномуРукой незримой поражен;Удар упал подобно грому;Руслан подъемлет смутный взорИ видит — прямо над главою —С подъятой, страшной булавоюЛетает карла Черномор.Щитом покрывшись, он нагнулся,Мечом потряс и замахнулся;Но тот взвился под облака;На миг исчез — и свысокаШумя летит на князя снова.Проворный витязь отлетел,И в снег с размаха роковогоКолдун упал — да там и сел;Руслан, не говоря ни слова,С коня долой, к нему спешит,Поймал, за бороду хватает,Волшебник силится, кряхтитИ вдруг с Русланом улетает…Ретивый конь вослед глядит;Уже колдун под облаками;На бороде герой висит;Летят над мрачными лесами,Летят над дикими горами,Летят над бездною морской;От напряженья костенея,Руслан за бороду злодеяУпорной держится рукой.Меж тем, на воздухе слабеяИ силе русской изумясь,Волшебник гордому РуслануКоварно молвит: “слушай, князь!Тебе вредить я перестану;Младое мужество любя,Забуду всё, прощу тебя,Спущусь — но только с уговором…”“Молчи, коварный чародей! —Прервал наш витязь: — с Черномором,С мучителем жены своей,Руслан не знает договора!Сей грозный меч накажет вора.Лети хоть до ночной звезды,А быть тебе без бороды!”Боязнь объемлет Черномора;В досаде, в горести немой,Напрасно длинной бородойУсталый карла потрясает:Руслан ее не выпускаетИ щиплет волосы порой.Два дни колдун героя носит,На третий он пощады просит:“О рыцарь, сжалься надо мной;Едва дышу; нет мочи боле;Оставь мне жизнь, в твоей я воле;Скажи — спущусь, куда велишь…”“Теперь ты наш: ага, дрожишь!Смирись, покорствуй русской силе!Неси меня к моей Людмиле”. Смиренно внемлет Черномор;Домой он с витязем пустился;Летит — и мигом очутилсяСреди своих ужасных гор.Тогда Руслан одной рукоюВзял меч сраженной головыИ, бороду схватив другою,Отсек ее, как горсть травы.“Знай наших! — молвил он жестоко, —Что, хищник, где твоя краса?Где сила?” и на шлем высокойСедые вяжет волоса;Свистя зовет коня лихого;Веселый конь летит и ржет;Наш витязь карлу чуть живогоВ котомку за седло кладет,А сам, боясь мгновенья траты,Спешит на верх горы крутой,Достиг, и с радостной душойЛетит в волшебные палаты.Вдали завидя шлем брадатый,Залог победы роковой,Пред ним арапов чудный рой,Толпы невольниц боязливых,Как призраки, со всех сторонБегут — и скрылись. Ходит онОдин средь храмин горделивых,Супругу милую зовет —Лишь эхо сводов молчаливыхРуслану голос подает;В волненьи чувств нетерпеливыхОн отворяет двери в сад —Идет, идет — и не находит;Кругом смущенный взор обводит —Всё мертво: рощицы молчат,Беседки пусты; на стремнинах,Вдоль берегов ручья, в долинах,Нигде Людмилы следу нет,И ухо ничего не внемлет.Внезапный князя хлад объемлет,В очах его темнеет свет,В уме возникли мрачны думы…“Быть может, горесть… плен угрюмый…Минута… волны…” В сих мечтахОн погружен. С немой тоскоюПоникнул витязь головою;Его томит невольный страх;Недвижим он, как мертвый камень;Мрачится разум; дикий пламеньИ яд отчаянной любвиУже текут в его крови.Казалось — тень княжны прекраснойКоснулась трепетным устам…И вдруг, неистовый, ужасный,Стремится витязь по садам;Людмилу с воплем призывает,С холмов утесы отрывает,Всё рушит, всё крушит мечом —Беседки, рощи упадают,Древа, мосты в волнах ныряют,Степь обнажается кругом!Далеко гулы повторяютИ рев, и треск, и шум, и гром;Повсюду меч звенит и свищет,Прелестный край опустошен —Безумный витязь жертвы ищет,С размаха вправо, влево онПустынный воздух рассекает…И вдруг — нечаянный ударС княжны невидимой сбиваетПрощальный Черномора дар…Волшебства вмиг исчезла сила:В сетях открылася Людмила!Не веря сам своим очам,Нежданным счастьем упоенный,Наш витязь падает к ногамПодруги верной, незабвенной,Целует руки, сети рвет,Любви, восторга слезы льет,Зовет ее — но дева дремлет,Сомкнуты очи и уста,И сладострастная мечтаМладую грудь ее подъемлет.Руслан с нее не сводит глаз,Его терзает вновь кручина. ..Но вдруг знакомый слышит гласГлас добродетельного Финна: “Мужайся, князь! В обратный путьСтупай со спящею Людмилой;Наполни сердце новой силой,Любви и чести верен будь.Небесный гром на злобу грянет,И воцарится тишина —И в светлом Киеве княжнаПеред Владимиром восстанетОт очарованного сна”. Руслан, сим гласом оживленный,Берет в объятия жену,И тихо с ношей драгоценнойОн оставляет вышинуИ сходит в дол уединенный. В молчаньи, с карлой за седлом,Поехал он своим путем;В его руках лежит ЛюдмилаСвежа, как вешняя заря,И на плечо богатыряЛицо спокойное склонила.Власами, свитыми в кольцо,Пустынный ветерок играет;Как часто грудь ее вздыхает!Как часто тихое лицоМгновенной розою пылает!Любовь и тайная мечтаРусланов образ ей приносят,И с томным шопотом устаСупруга имя произносят…В забвеньи сладком ловит онЕё волшебное дыханье,Улыбку, слезы, нежный стонИ сонных персей волнованье… Меж тем, по долам, по горам,И в белый день, и по ночам,Наш витязь едет непрестанно.Еще далек предел желанный,А дева спит. Но юный князь,Бесплодным пламенем томясь,Ужель, страдалец постоянный,Супругу только сторожилИ в целомудренном мечтанье,Смирив нескромное желанье,Свое блаженство находил?Монах, который сохранилПотомству верное преданьеО славном витязе моем,Нас уверяет смело в том:И верю я! Без разделеньяУнылы, грубы наслажденья:Мы прямо счастливы вдвоем.Пастушки, сон княжны прелестнойНе походил на ваши сны,Порой томительной весны,На мураве, в тени древесной.Я помню маленький лужокСреди березовой дубравы,Я помню темный вечерок,Я помню Лиды сон лукавый…Ах, первый поцелуй любви,Дрожащий, легкий, торопливый,Не разогнал, друзья мои,Ее дремоты терпеливой…Но полно, я болтаю вздор!К чему любви воспоминанье?Ее утеха и страданьеЗабыты мною с давних пор;Теперь влекут мое вниманьеКняжна, Руслан и Черномор. Пред ними стелется равнина,Где ели изредка взошли;И грозного холма вдалиЧернеет круглая вершинаНебес на яркой синеве.Руслан глядит — и догадался,Что подъезжает к голове;Быстрее борзый конь помчалсяУж видно чудо из чудес;Она глядит недвижным оком;Власы ее как черный лес,Поросший на челе высоком;Ланиты жизни лишены,Свинцовой бледностью покрытУста огромные открыты,Огромны зубы стеснены…Над полумертвой головоюПоследний день уж тяготел.К ней храбрый витязь прилетелС Людмилой, с карлой за спинокОн крикнул: “здравствуй, голова!Я здесь! наказан твой изменник!Гляди: вот он, злодей наш пленник!”И князя гордые словаЕе внезапно оживили,На миг в ней чувство разбудили,Очнулась будто ото сна,Взглянула, страшно застонала…Узнала витязя онаИ брата с ужасом узнала.Надулись ноздри; на щекахБагровый огнь еще родился,И в умирающих глазахПоследний гнев изобразился.В смятеньи, в бешенстве немомОна зубами скрежеталаИ брату хладным языкомУкор невнятный лепетала…Уже ее в тот самый часКончалось долгое страданье:Чела мгновенный пламень гас,Слабело тяжкое дыханье,Огромный закатился взор,И вскоре князь и ЧерноморУзрели смерти содроганье…Она почила вечным сном.В молчаньи витязь удалился;Дрожащий карлик за седломНе смел дышать, не шевелилсяИ чернокнижным языкомУсердно демонам молился. На склоне темных береговКакой-то речки безымянной,В прохладном сумраке лесов,Стоял поникшей хаты кров,Густыми соснами венчанный.В теченьи медленном рекаВблизи плетень из тростникаВолною сонной омывалаИ вкруг него едва журчалаПри легком шуме ветерка.Долина в сих местах таилась,Уединенна и темна;И там, казалось, тишинаС начала мира воцарилась.Руслан остановил коня.Всё было тихо, безмятежно;От рассветающего дняДолина с рощею прибрежнойСквозь утренний сияла дым.Руслан на луг жену слагает,Садится близ нее, вздыхаетС уныньем сладким и немым;И вдруг он видит пред собоюСмиренный парус челнокаИ слышит песню рыбакаНад тихоструйною рекою.Раскинув невод по волнам,Рыбак, на весла наклоненный,Плывет к лесистым берегам,К порогу хижины смиренной.И видит добрый князь Руслан:Челнок ко брегу приплывает;Из темной хаты выбегаетМладая дева; стройный стан,Власы, небрежно распущенны,Улыбка, тихий взор очей,И грудь, и плечи обнаженны,Всё мило, всё пленяет в ней.И вот они, обняв друг друга,Садятся у прохладных вод,И час беспечного досугаДля них с любовью настает.Но в изумленьи молчаливомКого же в рыбаке счастливомНаш юный витязь узнает?Хазарский хан, избранный славой,Ратмир, в любви, в войне кровавойЕго соперник молодой,Ратмир в пустыне безмятежнойЛюдмилу, славу позабылИ им навеки изменилВ объятиях подруги нежной. Герой приближился, и вмигОтшельник узнает Руслана,Встает, летит. Раздался крик…И обнял князь младого хана.“Что вижу я? — спросил геройЗачем ты здесь, зачем оставилТревоги жизни боевойИ меч, который ты прославил?”“Мой друг, — ответствовал рыбак, —Душе наскучил бранной славыПустой и гибельный призрак.Поверь: невинные забавы,Любовь и мирные дубравыМилее сердцу во сто крат —Теперь, утратив жажду брани,Престал платить безумству дани,И, верным счастием богат,Я всё забыл, товарищ милый,Всё, даже прелести Людмилы”.“Любезный хан, я очень рад! —Сказал Руслан; — она со мною”.“Возможно ли, какой судьбою?Что слышу? Русская княжна…Она с тобою, где ж она?Позволь… но нет, боюсь измены;Моя подруга мне мила;Моей счастливой переменыОна виновницей была;Она мне жизнь, она мне радость!Она мне возвратила вновьМою утраченную младость,И мир, и чистую любовь.Напрасно счастье мне сулилиУста волшебниц молодых;Двенадцать дев меня любили:Я для нее покинул их;Оставил терем их веселый,В тени хранительных дубров;Сложил и меч и шлем тяжелый,Забыл и славу и врагов.Отшельник мирный и безвестный,Остался в счастливой глуши,С тобой, друг милый, друг прелестный,С тобою, свет моей души!” Пастушка милая внималаДрузей открытый разговорИ, устремив на хана взор,И улыбалась и вздыхала. Рыбак и витязь на брегахДо темной ночи просиделиС душой и сердцем на устах —Часы невидимо летели.Чернеет лес, темна гора;Встает луна — всё тихо стало.Герою в путь давно пора —Накинув тихо покрывалоНа деву спящую, РусланИдет и на коня садится;Задумчиво безмолвный ханДушой вослед ему стремится,Руслану счастия, победИ славы и любви желает…И думы гордых, юных летНевольной грустью оживляет… Зачем судьбой не сужденоМоей непостоянной лиреГеройство воспевать одноИ с ним (незнаемые в мире)Любовь и дружбу старых лет?Печальной истины поэт,Зачем я должен для потомствПорок и злобу обнажатьИ тайны козни вероломстваВ правдивых песнях обличать? Княжны искатель недостойный,Охоту к славе потеряв,Никем не знаемый ФарлафВ пустыне дальней и спокойнойСкрывался и Наины ждал.И час торжественный настал.К нему волшебница явилась,Вещая: “знаешь ли меня?Ступай за мной; седлай коня!”И ведьма кошкой обратилась;Оседлан конь, она пустилась;Тропами мрачными дубравЗа нею следует Фарлаф. Долина тихая дремала,В ночной одетая туман,Луна во мгле перебегалаИз тучи в тучу и курганМгновенным блеском озаряла.Под ним в безмолвии РусланСидел с обычною тоскоюПред усыпленною княжною.Глубоку думу думал он,Мечты летели за мечтами,И неприметно веял сонНад ним холодными крылами.На деву смутными очамиВ дремоте томной он взглянулИ, утомленною главоюСклонясь к ногам ее, заснул. И снится вещий сон герою:Он видит, будто бы княжнаНад страшной бездны глубиноюСтоит недвижна и бледна…И вдруг Людмила исчезает,Стоит один над бездной он…Знакомый глас, призывный стонИз тихой бездны вылетает…Руслан стремится за женой;Стремглав летит во тьме глубокой.И видит вдруг перед собой:Владимир, в гриднице высокой,В кругу седых богатырей,Между двенадцатью сынами,С толпою названных гостейСидит за браными столами.И так же гневен старый князь,Как в день ужасный расставанья,И все сидят не шевелясь,Не смея перервать молчанья.Утих веселый шум гостей,Не ходит чаша круговая…И видит он среди гостейВ бою сраженного Рогдая:Убитый, как живой, сидит;Из опененного стаканаОн, весел, пьет и не глядитНа изумленного Руслана.Князь видит и младого хана,Друзей и недругов… и вдругРаздался гуслей беглый звукИ голос вещего Баяна,Певца героев и забав.Вступает в гридницу Фарлаф,Ведет он за руку Людмилу;Но старец, с места не привстав,Молчит, склонив главу унылу,Князья, бояре — все молчат,Душевные движенья кроя.И всё исчезло — смертный хладОбъемлет спящего героя.В дремоту тяжко погружен,Он льет мучительные слезы,В волненьи мыслит: это coн!Томится, но зловещей грезы,Увы, прервать не в силах он. Луна чуть светит над горою;Объяты рощи темнотою,Долина в мертвой тишине…Изменник едет на коне. Перед ним открылася поляна;Он видит сумрачный курган;У ног Людмилы спит Руслан,И ходит конь кругом курганаФарлаф с боязнию глядит;В тумане ведьма исчезает,В нем сердце замерло, дрожиИз хладных рук узду роняет,Тихонько обнажает меч,Готовясь витязя без бояС размаха надвое рассечь…К нему подъехал. Конь героя,Врага почуя, закипел,Заржал и топнул. Знак напрасный!Руслан не внемлет; сон ужасный,Как груз, над ним отяготел!..Изменник, ведьмой ободренный,Герою в грудь рукой презреннойВонзает трижды хладну сталь…И мчится боязливо вдальС своей добычей драгоценной. Всю ночь бесчувственный РусланЛежал во мраке под горою.Часы летели. Кровь рекоюТекла из воспаленных ран.Поутру, взор открыв туманный,Пуская тяжкий, слабый стон,С усильем приподнялся он,Взглянул, поник главою бранной —И пал недвижный, бездыханный. Ты мне велишь, о друг мой нежный,На лире легкой и небрежнойСтаринны были напеватьИ музе верной посвящатьЧасы бесценного досуга…Ты знаешь, милая подруга:Поссорясь с ветреной молвой,Твой друг, блаженством упоенный,Забыл и труд уединенный,И звуки лиры дорогой.От гармонической забавыЯ, негой упоен, отвык…Дышу тобой — и гордой славыНевнятен мне призывный кликМеня покинул тайный генийИ вымыслов, и сладких дум;Любовь и жажда наслажденийОдни преследуют мой ум.Но ты велишь, но ты любилаРассказы прежние мои,Преданья славы и любви;Мой богатырь, моя Людмила,Владимир, ведьма, Черномор,И Финна верные печалиТвое мечтанье занимали;Ты, слушая мой легкий вздор,С улыбкой иногда дремала;Но иногда свой нежный взорНежнее на певца бросала…Решусь; влюбленный говорун,Касаюсь вновь ленивых струн;Сажусь у ног твоих и сноваБренчу про витязя младого. Но что сказал я? Где Руслан?Лежит он мертвый в чистом поле;Уж кровь его не льется боле,Над ним летает жадный вран,Безгласен рог, недвижны латы,Не шевелится шлем косматый! Вокруг Руслана ходит конь,Поникнув гордой головою,В его глазах исчез огонь!Не машет гривой золотою,Не тешится, не скачет он,И ждет, когда Руслан воспрянет…Но князя крепок хладный сон,И долго щит его не грянет. А Черномор? Он за седлом,В котомке, ведьмою забытый,Еще не знает ни о чем;Усталый, сонный и сердитыйКняжну, героя моегоБранил от скуки молчаливо;Не слыша долго ничего,Волшебник выглянул — о диво!Он видит, богатырь убит;В крови потопленный лежит;Людмилы нет, всё пусто в поле;Злодей от радости дрожитИ мнит: свершилось, я на воле!Но старый карла был неправ. Меж тем, Наиной осененныйС Людмилой, тихо усыпленнойСтремится к Киеву Фарлаф:Летит, надежды, страха полный;Пред ним уже днепровски волныВ знакомых пажитях шумят;Уж видит златоверхий град;Уже Фарлаф по граду мчится,И шум на стогнах восстает;В волненьи радостном народВалит за всадником, теснится;Бегут обрадовать отца:И вот изменник у крыльца. Влача в душе печали бремя,Владимир-солнышко в то времяВ высоком тереме своемСидел, томясь привычной думой.Бояре, витязи кругомСидели с важностью угрюмой.Вдруг внемлет он: перед крыльцомВолненье, крики, шум чудесный;Дверь отворилась; перед нимЯвился воин неизвестный;Все встали с топотом глухимИ вдруг смутились, зашумели:“Людмила здесь! Фарлаф… ужели?”В лице печальном изменясь,Встает со стула старый князь,Спешит тяжелыми шагамиК несчастной дочери своей,Подходит; отчими рукамиОн хочет прикоснуться к ней;Но дева милая не внемлет,И очарованная дремлетВ руках убийцы — все глядятНа князя в смутном ожиданьи;И старец беспокойный взглядВперил на витязя в молчаньи.Но, хитро перст к устам прижав,“Людмила спит, — сказал Фарлаф: —Я так нашел ее недавноВ пустынных муромских лесахУ злого лешего в руках;Там совершилось дело славно;Три дня мы билися; лунаНад боем трижды подымалась;Он пал, а юная княжнаМне в руки сонною досталась;И кто прервет сей дивный сон?Когда настанет пробужденье?Не знаю — скрыт судьбы закон!А нам надежда и терпеньеОдни остались в утешенье”. И вскоре с вестью роковойМолва по граду полетела;Народа пестрою толпойГрадская площадь закипела;Печальный терем всем открыт;Толпа волнуется, валитТуда, где на одре высоком,На одеяле парчевомКняжна лежит во сне глубоком;Князья и витязи кругомСтоят унылы; гласы трубны,Рога, тимпаны, гусли, бубныГремят над нею; старый князь,Тоской тяжелой изнурясь,К ногам Людмилы сединамиПриник с безмолвными слезами;И бледный близ него ФарлафВ немом раскаяньи, в досаде,Трепещет, дерзость потеряв. Настала ночь. Никто во градеОчей бессонных не смыкал;Шумя, теснились все друг к другу:О чуде всякой толковал;Младой супруг свою супругуВ светлице скромной забывал.Но только свет луны двурогойИсчез пред утренней зарей,Весь Киев новою тревогойСмутился! Клики, шум и войВозникли всюду. КиевлянеТолпятся на стене градской…И видят: в утреннем туманеШатры белеют за рекой;Щиты, как зарево, блистают,В полях наездники мелькают,Вдали подъемля черный прах;Идут походные телеги,Костры пылают на холмах.Беда: восстали печенеги! Но в это время вещий Финн,Духов могучий властелин,В своей пустыне безмятежной,С спокойным сердцем ожидал,Чтоб день судьбины неизбежной,Давно предвиденный, восстал. В немой глуши степей горючих,За дальной цепью диких гор,Жилища ветров, бурь гремучих,Куда и ведьмы смелый взорПроникнуть в поздний час боится,Долина чудная таится,И в той долине два ключа:Один течет волной живою,По камням весело журча,Тот льется мертвою водою.Кругом всё тихо, ветры спят,Прохлада вешняя не веет,Столетни сосны не шумят,Не вьются птицы, лань не смеетВ жар летний пить из тайных вод;Чета духов с начала мира,Безмолвная на лоне мира,Дремучий берег стережет…С двумя кувшинами пустымиПредстал отшельник перед ними;Прервали духи давний сонИ удалились страха полны.Склонившись, погружает онСосуды в девственные волны;Наполнил, в воздухе пропал,И очутился в два мгновеньяВ долине, где Руслан лежалВ крови, безгласный, без движенья;И стал над рыцарем старик,И вспрыснул мертвою водою,И раны засияли вмиг,И труп чудесной красотоюПроцвел; тогда водой живоюГероя старец окропил,И бодрый, полный новых сил,Трепеща жизнью молодою,Встает Руслан, на ясный деньОчами жадными взирает,Как безобразный сон, как тень,Перед ним минувшее мелькает.Но где Людмила? Он один!В нем сердце вспыхнув замирает.Вдруг витязь вспрянул; вещий ФиннЕго зовет и обнимает:“Судьба свершилась, о мой сын!Тебя блаженство ожидает;Тебя зовет кровавый пир;Твой грозный меч бедою грянет;На Киев снидет кроткий мир,И там она тебе предстанет.Возьми заветное кольцо,Коснися им чела Людмилы,И тайных чар исчезнут силы,Врагов смутит твое лицо,Настанет мир, погибнет злоба.Достойны счастья будьте оба!Прости надолго, витязь мой!Дай руку… там, за дверью гробаНе прежде — свидимся с тобой!”Сказал, исчезнул. УпоенныйВосторгом пылким и немым,Руслан, для жизни пробужденный,Подъемлет руки вслед за ним.. .Но ничего не слышно боле!Руслан один в пустынном поле;Запрыгав, с карлой за седлом,Русланов конь нетерпеливыйБежит и ржет, махая гривой;Уж князь готов, уж он верхом,Уж он летит живой и здравыйЧерез поля, через дубравы. Но между тем какой позорЯвляет Киев осажденный?Там, устремив на нивы взор,Народ, уныньем пораженный,Стоит на башнях и стенахИ в страхе ждет небесной казни;Стенанья робкие в домах,На стогнах тишина боязни;Один, близ дочери своей,Владимир в горестной молитве;И храбрый сонм богатырейС дружиной верною князейГотовится к кровавой битве. И день настал. Толпы враговС зарею двинулись с холмов;Неукротимые дружины,Волнуясь, хлынули с равниныИ потекли к стене градской;Во граде трубы загремели,Бойцы сомкнулись, полетелиНавстречу рати удалой,Сошлись — и заварился бой.Почуя смерть, взыграли кони,Пошли стучать мечи о брони;Со свистом туча стрел взвилась,Равнина кровью залилась;Стремглав наездники помчались,Дружины конные смешались;Сомкнутой, дружною стенойТам рубится со строем строй;Со всадником там пеший бьется;Там конь испуганный несется;Там русский пал, там печенег;Там клики битвы, там побег;Тот опрокинут булавою;Тот легкой поражен стрелою;Другой, придавленный щитом,Растоптан бешеным конем…И длился бой до темной ночи;Ни враг, ни наш не одолел!За грудами кровавых телБойцы сомкнули томны очи,И крепок был их бранный сон;Лишь изредка на поле битвыБыл слышен падших скорбный стонИ русских витязей молитвы. Бледнела утренняя тень,Волна сребрилася в потоке,Сомнительный рождался деньНа отуманенном востоке.Яснели холмы и леса,И просыпались небеса.Еще в бездейственном покоеДремало поле боевое;Вдруг сон прервался: вражий станС тревогой шумною воспрянул,Внезапный крик сражений грянул;Смутилось сердце киевлян;Бегут нестройными толпамиИ видят: в поле меж врагами,Блистая в латах, как в огне,Чудесный воин на конеГрозой несется, колет, рубит,В ревущий рог, летая, трубит…То был Руслан. Как божий гром,Наш витязь пал на басурмана;Он рыщет с карлой за седломСреди испуганного стана.Где ни просвищет грозный меч,Где конь сердитый ни промчится,Везде главы слетают с плечИ с воплем строй на строй валится;В одно мгновенье бранный лугПокрыт холмами тел кровавых,Живых, раздавленных, безглавых,Громадой копий, стрел, кольчуг.На трубный звук, на голос бояДружины конные славянПомчались по следам героя,Сразились… гибни, басурман!Объемлет ужас печенегов;Питомцы бурные набеговЗовут рассеянных коней,Противиться не смеют болеИ с диким воплем в пыльном полеБегут от киевских мечей,Обречены на жертву аду;Их сонмы русский меч казнит;Ликует Киев… Но по градуМогучий богатырь летит;В деснице держит меч победный;Копье сияет как звезда;Струится кровь с кольчуги медной;На шлеме вьется борода;Летит, надеждой окриленный,По стогнам шумным в княжий дом.Народ, восторгом упоенный,Толпится с кликами кругом,И князя радость оживила.В безмолвный терем входит он,Где дремлет чудным сном Людмила.Владимир, в думу погружен,У ног ее стоял унылый.Он был один. Его друзейВойна влекла в поля кровавы.Но с ним Фарлаф, чуждаясь славыВдали от вражеских мечей,В душе презрев тревоги стана,Стоял на страже у дверей.Едва злодей узнал Руслана,В нем кровь остыла, взор погас,В устах открытых замер глас,И пал без чувств он на колена…Достойной казни ждет измена!Но, помня тайный дар кольца,Руслан летит к Людмиле спящей,Ее спокойного лицаКасается рукой дрожащей…И чудо: юная княжна,Вздохнув, открыла светлы очи!Казалось, будто бы онаДивилася столь долгой ночи;Казалось, что какой-то сонЕе томил мечтой неясной,И вдруг узнала — это он!И князь в объятиях прекрасной.Воскреснув пламенной душой,Руслан не видит, не внимает,И старец в радости немой,Рыдая, милых обнимает. Чем кончу длинный мой paccказ?Ты угадаешь, друг мой милый!Неправый старца гнев погас,Фарлаф пред ним и пред ЛюдмилойУ ног Руслана объявилСвой стыд и мрачное злодейство;Счастливый князь ему простил;Лишенный силы чародейства,Был принят карла во дворец;И, бедствий празднуя конец,Владимир в гриднице высокойЗапировал в семье своей. Дела давно минувших дней,Преданья старины глубокой. Так, мира житель равнодушный,На лоне праздной тишины,Я славил лирою послушнойПреданья темной старины.Я пел — и забывал обидыСлепого счастья и врагов,Измены ветреной ДоридыИ сплетни шумные глупцов.На крыльях вымысла носимый,Ум улетал за край земной;И между тем грозы незримойСбиралась туча надо мной!..Я погибал… Святой хранительПервоначальных, бурных дней,О дружба, нежный утешительБолезненной души моей!Ты умолила непогоду;Ты сердцу возвратила мир;Ты сохранила мне свободу,Кипящей младости кумир!Забытый светом и молвою,Далече от брегов Невы,Теперь я вижу пред собоюКавказа гордые главы.Над их вершинами крутыми,На скате каменных стремнин,Питаюсь чувствами немымиИ чудной прелестью картинПрироды дикой и угрюмой;Душа, как прежде, каждый часПолна томительною думой —Но огнь поэзии погас.Ищу напрасно впечатлений:Она прошла, пора стихов,Пора любви, веселых снов,Пора сердечных вдохновений!Восторгов краткий день протек —И скрылась от меня навекБогиня тихих песнопений… Читать стих поэта Александр Пушкин — Руслан и Людмила (Поэма) на сайте РуСтих: лучшие, красивые стихотворения русских и зарубежных поэтов классиков о любви, природе, жизни, Родине для детей и взрослых. rustih.ru А.С Пушкин FOREVER! Ryiska (14:05:47 21/01/2011):А дело ведь даже не в Пушкине… И там я был, нон — стоп я пил; Видать совсем я дуб зелёный; А этот сладкий хмырь учёный Свои мне сказки говорил. 09:19:07 23/11/2011):если и придумывать породии на стих «у лукоморья», да и вобще на все стихи, то что-нибудь не срамное, что-нибудь не оскорбляющее А.С.Пушкина. Индира (15:51:15 08/06/2012):Пушкин нормально написал этот стих, лучший детский писатель. У лукоморья дуб зелёный; Златая цепь на дубе том: И днём и ночью кот учёный Всё ходит по цепи кругом; Идёт направо — песнь заводит, Налево — сказку говорит. Юл@ (16:52:59 04/12/2009):Стих,здоровский,сказкой пахнет! 4326;ღ Алиса *сила Винкс* Блум ღღ (10:07:42 02/10/2010):Я обожаю Александра Сергеевича Пушкина! С охраной ходит наш Иван, А в прошлом был Простой болван. Живут они уж много лет. Кащея и в помине нет, А всё спасибо тем друзьям, Могучим, трем богатырям. Анастасия (06:06:42 26/11/2010):Стих замечательный! Игнатенко Арина (14:23:00 12/12/2010):У лукоморья дуб зелёный Есть интернет на дубу том И днём и ночью «Мегалайн» Всё ловит по лесу кругом! Сашулька (14:48:32 22/01/2011):У лукоморья дуб зелёный есть интернет на дубе том и в аське виснет кот учёный отложив песни на потом, там с пивом старый мельник, а в бочке мчит сам Князь Гведон. 17:57:51 28/09/2011):Это же великий русский поэт!Как можно переделовать его стих, на нецензурную брань.Уважайте русских поэтов. Одну я помню: сказку эту Поведаю теперь я свету… Царевна:-) СМС:-) всем пишет,:-) А серый 16:05:00 19/05/2012):а мне все стихи которые переделали нравятся!!!!! А еще называете себя русскими, хотя и писать грамотно не умеете,и не уважаете творчество людей, которыми может гордиться страна. Там чудный дух «Ролтон» пахнет… Там 33 богатыря в помойке ищут 3 рубля, А старый дядька черномор, Уже полтиник где-то спёр. Там на неведомых дорожках Скелеты бродят в басоножках!!! Всегда обожала его творчество! Такие люди живут вечно,они живут в своих произведениях… И этот сторож — чертов кот Ходил всё задом наперед, Нет, чтоб ходил наоборот, Ну что за день, так не везёт. И цепь златая, и яйцо, В яйце то было лишь кольцо. Алёнку вёл он в хороводе. Из нищего богатым стал- Кащей ментов точно послал -Иванушку арестовать, И всё имущество изъять.- Иван то был не лыком шит. Его ментовка не страшит. Теперь Кащея не боится, Друзья то смогут С ним сразиться. Дина (12:47:48 25/11/2010):Вот это точно про Россию! Спосбо тем кто меня понимает и уважает! Dark Animeshnek (12:51:19 27/12/2010):Он хороший . Но для правды (нынешной) можно и веселиться! А судя по изгаженному врагами Лукоморью — от нее остался один пшик… Там в бочке с медом «Старый мельник». Саша и Джейк (23:02:16 05/05/2011):Только как-то не очень было б если б сам автор это прочитал… 13:44:42 10/11/2011):зацените: На янтаре есть дуб крученый; Среди болот за дубом дом: И днём и ночью хрен учёный Сидит торгует хабаром; Пойдешь направо – псы завалят, Налево – жарка запалит. Там ступа с Бабою Ягой Упорно прётся за мукой. Там царь Кощей по рынку ходит И спекуляцию наводит… Виктория (20:17:23 13/10/2010):Юлия Саковская (13:51:44 20/09/2010): Пока ты не училась в школе, Пушкин «разумнел»! Юлия Саковская (13:51:44 20/09/2010): А что так много то, смотрю разумнел что ли Пушкин не навижу…. 21:25:34 06/05/2012):вот правда, зачем вы Пушкина обсираете. А Александр Сергеевич,был замечательным человеком! nachaton.ru«Здесь русский дух….Здесь Русью пахнет…». Чу русским духом пахнет пушкин
Нос русского путешественника / / Независимая газета
"Русский дух"
Запах страха и запах дьявола
Столичное зловоние
Нос русскогo путешественника
Пушкин - Руслан и Людмила: Читать текст онлайн полностью
Посвящение
Песнь первая
Песнь вторая
Песнь третия
Песнь четвертая
Песнь пятая
Песнь шестая
Эпилог
СТИХ ПУШКИН ЗДЕСЬ: Сочинения Александра Пушкина
«Здесь русский дух….Здесь Русью пахнет…»
В результате в июле 1824 года Пушкин был отстранён от службы и направлен в псковское имение Михайловское под надзор родителей.
волк свой плеер:-) ищет. Там царь:-) Кащей на сайте
чахнет, Там чудный дух, там «Ролтон»
пахнет.
У лукоморья дуб зелёный
Смотрите также:
Похожие публикации:
Маршалы Наполеона Теперь боевыми операциями руководили маршалы. Всего предписывалось иметь не более 16 маршалов. Его помощниками, как вы уже догадались, были маршалы. Во франкийских племенах маршалы служили […]
106 Гв. Воздушно-Десантная Дивизия 106-я гвардейская Краснознамённая ордена Кутузова 2 степени Воздушно-Десантная Дивизия - соединение ВДВ Вооружённых Сил СССР, а затем - Российской Федерации. В феврале 1945 года 9-я […]
Река Клязьма от истока до Городища От места начала маршрута (ниже плотины) до устья реки 19 км. Река течет в узкой долине, крутых и высоких лесистых берегах на юго-восток. Река Уча, левый приток Клязьмы, вытекает из […]